Утром точно будет стыдно, но пока я пьян, а на небе звезды, можно откровенно обсудить по телефону все на свете. Для меня самыми странными ночными разговорами, которые я вытягивал из этого мобильного ящичка Пандоры, были миндаль и Достоевский.
Если вопрос «А тебе нравится миндаль?» разбудил меня по звонкому короткому всхлипу sms-оповещения, то с Достоевским получилось вот как:
На дворе была осень. Я только вернулся из путешествия в Непал, где дочитал роман Достоевского «Братья Карамазовы»: в воспоминаниях, в междуречье литературы и личного странствования по Гималаям, Алёша Карамазов лежал, распростершись над бескрайним небом веры.
Рассвет над вечными льдами «восьмитысячников» Даулагери и Аннапурны будоражил воображение Алеши: «На эти горы можно только молиться, в их окружении я могу лишь просить Бога о сострадании к людям, которые здесь не были». «А за меня другие скажут», - как бы продолжал герой Достоевского, возвращая тебя от фантазии обратно к повествованию из нижегородской осени.
Тогда во мне было что-то от религиозного человека: блаженная улыбка, ладони соединенные в приветственное «намастэ», мысли о чем-то выше облаков. Но нет – все же здесь было еще что-то. Что-то немного другое. Я бы назвал это бодрящим одиночеством, призывающим стоять на своем как вот эти одни из высочайших вершин мира:
- Стой, - как бы говорила Аннапурна, - и равняйся на величие наших недосягаемых вершин.
В отзвуке слова "вершин" было одновременно осознание редкой высоты и призыв к действию: не "работай", а "верши".
- Да-да, - соглашалась Даулагери, - лучше журавль в небе, чем синица в руках.
По возвращении я тоньше прочувствовал разницу между религиозностью и одиночеством – в полночь мне позвонил друг:
- Лех, как у тебя дела? – друг был пьяный в хлам.
Не дождавшись ответа, голос в трубке размазал по воздуху всю накопившуюся усталость:
- Знаешь, у меня на душе какая-то карамазовщина…
Дальше раскрывалось это понятие. Тут были и мысли моего пьяного друга о судьбе, его безнравственном поведении, любви и муках выбора. Мне вспомнился другой Карамазов, который постоянно задавался вопросом: «Если бога нет, то все дозволено?».
У кого не было таких ночных бесед?
Вместо слова «пантеизм», означающего бога во всем и везде, я бы предложил слово «пантелефонизм». Оно значит, что бог во всех телефонных разговорах и только там. Его не раздают по вай-фай, его нет на Эвересте, но где я слышал его больше, чем в полуночных звонках?
Вживую видишь человека – стесняешься сказать ему о самом главном. А ночью в трубку – удобно и не страшно, поскольку луна, как дуршлаг, просеивает боязнь обидеть. Да, и мобильник – держит на безопасном расстоянии от того, кто сейчас может воспламениться от твоего предложения расстаться или, наоборот, съехаться.
И в этом весь «пантелефонизм» - в претворении одновременно ваших слабостей и силы духа, которые как-то отзываются в сердце и мыслях человека на том конце линии.
От пантелефонистского одиночества только один минус - на утро будет стыдно.