Почему-то общепринято думать, что очень маленькие дети – это такие смешные кабачки с глазками. При них можно говорить и делать что угодно, они же все равно ничего не понимают и все забудут! Верно?
Так вот. Неверно, люди, неверно.
Я уверена, что я не одна такая – помнящая. Самые ранние мои воспоминания до сих пор приводят в шок маму, она охает и хватается за голову: «Но…но ты же была совсем крошечка, как ты можешь это помнить?! Тебе, наверное, старшие рассказали, да? Ты не можешь это помнить, тебе было всего (неважная цифра с возрастом, очень маленькая для неё)!»
Мам, ну я что сделаю-то? Я правда это помню.
Я помню самый первый раз, когда я увидела Байкал. Он лежал под моими ногами, такой огромный и искрящийся, что мне хотелось кричать от восторга. И я кричала, да, и огромные чайки вторили моим крикам. Точно помню, что они были с меня ростом, не меньше. Я помню огромное зарево заката, колючий папин свитер, в который меня укутывали, я помню прекрасный первобытный ливень и целлофан, которым вы с папой накрыли коляску. Ты говоришь, что мне было едва ли годик, и что?
Я помню яркого дрозда на крыше, пламя свечи по вечерам, как отец гонял поленом коров и как от холодной воды, которой я чистила зубы, ломило челюсти. Искристые утра и свежие вечера. Твой смех и радостные глаза папы.
Но я понимаю, чего ты боишься. Это всё значит и то, что я помню, как вы ссорились, мама, папа. Мой мир ломался в крошки, в пыль с каждым вашим криком, с каждой твоей слезой. Я не понимала, что я сделала не так, я же была хорошей девочкой! Почему я расстроила вас? Что мне сделать, чтобы вы не кричали друг на друга? Почему ты плачешь одна на кухне, почему папа тоскливо, молча курит? И куда мне пойти, кого поддержать, если я люблю вас обоих?
Почему сил моих слабых ручек не хватало, чтобы свести вас вместе? Самые первые воспоминания моей жизни – это, в том числе, и ваши скандалы. Я была бы рада их забыть, но тогда я забуду вас молодыми. Когда вы еще хоть немного любили друг друга, пап.
Нет, ты не думай, мам, там было и очень много хорошего. Были твои чудесные вафли с вареной сгущенкой, были яркие книги, песни, которые мы учили с тобой и сестрой, рисунки на песке и шепот волн. Вы очень любили петь, а я…я что, подпевала, как могла. Песни моего детства были слишком странные, чтоб я могла понять их смысл. Но я до сих пор плачу, когда слышу «От солдатов иных времен не осталось уже имен», потому что плакала ты.
Я до сих пор не могу простить тебя, когда ты выгоняла отца на улицу полотенцем. Я до сих пор не могу простить его за каждую твою слезу. Пока мы маленькие, наша семья – это наш мир. Когда солнце и небо нашего мира начинает междоусобную войну, наш мир ломается. Это катастрофа, которую мы не можем понять. Пусть не всё в картинках и диалогах, но мы помним. А если что-то не вспомним образами, словами – то оставляем галочку где-то на подкорке.
Лилии пахнут кладбищем. Так бабушка говорила. Пауки страшные. Так мама сказала. В темноте живёт бяка. Так папа говорит. Мы запоминаем, мы вспоминаем это потом, мы несем это через года в себе. Привычку не любить лилии, бояться пауков и темноты.
Думали ли вы тогда, понимали ли, что я все это запомню? Ваши слова, ваши песни, улыбки и ссоры? Скорее всего, нет. Думает ли кто-то из родителей вообще, что смешно пучащий глазки карапуз – это настоящая губка? Понимает ли, что от него зависит, что он потом понесет с собой в жизнь?
Мне сейчас до сих пор грустно, что тогда, на Байкале, после вашей ссоры, я одна вышла к отцу в тот вечер. Мама не позвала его ужинать, и я принесла на берег кусок пахучего темного хлеба, круто посыпанный солью. Я видела, что папа так любит есть, и решила принести вкусного. Укутанная в его огромный колючий свитер, тяжелый, как кольчугу древности, я упорно топала босиком по влажному песку из домика.
Огромное, распахнутое насквозь небо было усыпано мириадами ярких звезд. На берегу одиноко светилась точка сигареты, это была моя звезда. Отец сидел на бревне около воды и курил. Прекраснее ничего я в жизни не видела на тот момент, это было настолько восхитительно, что я чуть не выронила драгоценный хлеб. Но, собралась все же с силами, и протянула неприступному божеству свое подношение.
Он сухо улыбнулся, откусил и, кажется, сказал спасибо. Посадил на бревно, спросил, не холодно ли. А мне хотелось смеяться и плакать сразу, от переполняющего меня чувства единства с самым любимым мужчиной в мире, но я молчала, чтобы не разрушить магию. И никого рядом, только я и он, Байкал, прибой, звезды. Свежий ветер разносил искры его сигарет, они уносились высоко-высоко, в широкий пояс Млечного Пути. Мы сидели долго, долго, целую вечность. Наверное, целых два часа.
Кажется, это единственный раз, когда мы были вместе с ним настолько счастливы.
