Позвольте мне еще раз вспомнить Антонина Баяю, на сей раз — его книгу «На прекрасной голубой Држевнице», один из моих самых любимых чешских романов.
Книга «На прекрасной голубой Држевнице» не была переведена на русский, но Ольга Акбулатова (которая является не только переводчиком, но и главным редактором небольшого издательства «Глобус») говорила, что планирует опубликовать по-русски и этот роман Баяи. Вообще существует такое негласное правило среди богемистов: если уж ты взялся переводить какого-то автора (особенно ныне живущего), то ты за него как бы отвечаешь. Самый известный пример — Милан Кундера, «личным переводчиком» которого была покойная Нина Шульгина (она перевела на русский все чешские романы Кундеры и два французских). Так и с Антонином Баяей: его на русский переводит Ольга Акбулатова.
Книгу «На прекрасной голубой Држевнице» часто называют «моравским Амаркордом». Это роман-воспоминание о детстве, о послевоенном Злине, о надеждах на возращение первой республики и о постепенном их угасании, о приходе к власти коммунистов и превращении Злина в Готтвальдов.
Книга Баяи — это подборка писем к сестре Яне (которая в романе именуется на французский манер, Jeanne), написанных в разное время. «Собранье пестрых глав», действительно полусмешных и полупечальных, где речь злинского школьника сменяется размышлениями взрослого мужчины, а литературный и народно-обиходный чешский язык переплетается с моравскими диалектными словами и французскими, английскими и немецкими вкраплениями.
Еще один чешский роман на тему «человек и большая история» (ср. «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека, «Лучшие годы — псу под хвост» Вивега и прочая и прочая), но рассказанный с неповторимой интонацией. Так БГ ведет передачу «Аэростат» — с ласковой отвлеченностью, с нежным юмором, без деления на «черное» и «белое».
Ну, а раз уж я вспомнила про музыку, то да, заголовок романа отсылает к названию штраусовского вальса («На прекрасном голубом Дунае»). Држевнице, конечно, совсем не такая широкая, как Дунай, но речка по-своему важная: на ней и стоит Злин, город, который для местных жителей был частью Европы, но постепенно, с падением «железного занавеса» стал от Европы отдаляться. Город, в котором люди продолжали любить, воровать, обманывать, надеяться, скорбить, говорить громкие фразы, а дети — проживать свое детство.
Ниже привожу отрывок из первой главы романа, который я перевела несколько лет назад.
Вчера я перерыл все. Иногда мне начинало казаться, что я уже не найду ту самую, ту неприличную запись, однако (это возвышенное слово маму бы очень порадовало) мне повезло. Мне не придется снова об этом писать. В конце стоит дата и посвящение: «Дорогой, юнеющей Жанне к двадцатилетию с опозданием от стареющего брата, апрель 1961 г.» Опоздание составляло два месяца. Благодаря этому я смог сообщить в приписке, что в мире появился (СЛАВА ЕМУ!) первый космонавт — Юрий Алексеевич Гагарин. Но сейчас это не важно. Поэтому, чтобы не тратить время даром, выбираю среди пожелтевших страниц только эту:
…и мы, два хулигана, несемся на гору Навратилку, потом в овраг, где пасется коза Свитака. Там нас ждет Барча. Мы с интересом слушаем ее рассказ о том, как она только что «выкакала зеленую-презеленую какашку». Мы удивлены, потому что товарищ Свитак коммунист. Но Барча любит своего отца, да и мы тоже, ведь он разводит нутрий, чтобы у каждой трудящейся женщины была шуба, и делает колбасы, которые нам очень нравятся. Барча называет его папочка. А маму называет мамочкой, но она не коммунистка. Она очень больна, сидит в кухне за столом и все время спит. Однажды мы застали ее, когда она проснулась, и тогда она сказала, что видела сон. Что будто бы на улицах веселится народ, девчушки танцуют в американских юбочках и все жуют жвачки. Мы очень удивились, но давайте пойдем дальше.
«Покажи, покажи нам ее!» — перекрикиваем мы друг друга, и Барча ведет нас в кусты. Она приподнимает веточкой сухую траву, и мы видим то, что еще никогда не видели: ее зеленую какашку. Изумрудная муха поднялась вверх и, громко жужжа, исчезла в ольховых листьях. Барча сказала: «Она зеленая, потому что вчера у нас на обед был шпинат». Мы жаждем, чтобы и у нас на обед был шпинат. Зеленые какашки становятся для нас чем-то дерзким, если не загадочным, мы ждем — не дождемся, когда они появятся у нас самих. Наши грезы прерывает блеяние, и мы ползем к несчастной козе, привязанной длинной веревкой к колышку. Я бросаю многозначительный взгляд сначала на тебя, потом на Барчу и восклицаю: «Надо ее подоить!» Барча держит козу за рога, ты хватаешься за шею, а я дергаю ее за соски. Коза мечется из стороны в сторону, и мы не отпускаем ее, хотя веревка сдавливает ей горло. Так проходит минут пять. Потом ты говоришь Барче, что у меня тоже есть шишечка, как у козы, только одна и поменьше. Барча хочет на нее посмотреть. Я краснею как рак и пускаюсь наутек по оврагу наверх, ей меня не догнать, вдобавок я заметил слизняка, он противный. Я хватаю его и блею: «Сейчас я им в тебя запущу», —
блею
и предлагаю перемирие, ведь я победитель: «Покажу, если ты мне покажешь свою щелку». Барча не хочет, вертит головой. В овраге благочестие восстанавливается, только коза обиженно блеет. Мы возвращаемся домой.
На обед у нас морковь, тушенная с горошком, блюдо, которое мы ненавидим. Мама сидит над нами с поварешкой, а мы, давясь, проглатываем ложку за ложкой. Улучив минутку, мы то и дело бросаем эту гадость под стол, и в конце концов обед оказывается не столько в наших желудках, сколько на полу. Это заметила наша домработница, Аничка Цыганкова. Она на нас наябедничала, и нам здорово попало, а она попадет в ад, потому что мы помолились об этом Боженьке, Деве Марии и нашим ангелам-хранителям… (и так далее).