"..."То, что Вы пишите. Моветон! От французского mauvais ton – дурной тон... Да, да... Голубушка. Нельзя же так прямолинейно и без обиняков вскрывать изъяны общественной жизни. Это - негуманно. В конце концов!" - старый профессор поправил пенсне. Поводил пальцами - морщинистыми, подагрически скрюченными - по дубовой, изъеденной временем, крышке большого важного стола. И, глянув на меня с отеческой укоризной, подытожил: "Неудовлетворительно. На большее, Вы не насочиняли. Идите. И подумайте. Над собой."
Слушать такое было - гнусь. Я насупила бровь. И, подхватив "зачётку" отвалила с кафедры. Позади меня - пчёлами встревоженного улья - гудели, ожидающие своих приговоров, студеоузы.
"Добро и зло — одни мечты! Труд, честность — сказки для бабья. Кто прав, кто счастлив здесь, друзья! Сегодня ты, а завтра я!" - зловещим Германом пропела. И покинула аудиторию.
Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я удручённо ворошила в уме: "И что это, старозаветный хрыч, ко мне докопался? Буде он возраста свежего, эксплуатируемого. Решила бы - клеится. Но, нет! Революсьонные бунты на Путиловском заводе. Эта ушлая моль, несомненно, помнит. А, как с дамами общаться - кануло в Лету. Выпозорил и обесчестил - пред всем народом. Не перенесть!"
Однако. Однако, недовольный бубнёж проблемы не решал. И осадив потуже, джинсовую мини юбку. На крутом бедре. Я завернула в библиотеку. Ваять новый репортажик.
Часы, траченые под зелёной задумчивой лампой. Даром не прошли.
На день следующий. Когда мытарствам подвергался второй поток курса. Я - синяя брючная "тройка" в тонкую серую полосу. Графитовые "оксфорды", белоснежная рубашка, неброский галстук. Минимум косметики, парфюма - унисекс forever. Осанистая, вышколенная, собранная. Отодвинув каменным плечом, вяло трусящего на экзекут мальчонку-перваша. Присела на стул, рядом с преподом. И выложила пред ясные очи тесно текстированные листы.
"Это что, милостивая государыня?" - явно не признав во мне, давече ошельмованную. Поинтересовался старикан.
"Это. Свежий взгляд. На новости." - отчеканила бесстрастно я.
Профессор недоумённо помял тонкие дряхлые губы. И погрузился в прочтение.
"Позвольте... "САРАТОВ, 18-го сентября. Сегодня в Покровскую воскресную школу, во время совершения молебна перед началом занятий, ворвалась толпа молодежи, человек в сто, и начала петь революционные песни. Богослужение было прервано. Полиция экстренно вытребовала казаков, которыми толпа была рассеяна. Несколько зачинщиков арестовано."" - вслух зачастил, запнулся. Молча почитал ещё.
Снова возник растерянным надтреснутым тенорком: "Вот ещё... "Тревожные вести из уездов. Из уездов Московской губернии приходят тревожные сведения о том, что и там началось брожение среди рабочих. Получено известие, что в Подольске забастовала фабрика Зингера и несколько фабрик в окрестностях Серпуховай..." А, вот это... "К забастовкам. Были попытки начать забастовку и на заводе бр. Бромлей, но эти попытки успехом не увенчались. Рабочие названного завода, наученные горьким опытом прошлых забастовок, не поддались на удочку лиц, коим желательны беспорядки." И ещё...
"Уличные беспорядки. Вчера вечером небольшая группа учащейся молодежи произвела демонстрацию на Тверской, близ кофейни Филиппова. Демонстрация выразилась в пении "Марсельезы" и резких выкриках по адресу правительства. Двое арестованы, другие скрылись."... Это что, мадам?"
Я наклонилась пониже. Дабы, пафос мой не разнёсся до небес. Огромной, яки футбольное поле, лекционной "помывочной". И деликатно, но твёрдо ответствовала: "Это... Когда слишком долго. Беспокоятся про "обиняки" и "прямолинейность". Я бы. Так сказала!"
Два блёклых глаза - напротив. По-прежнему сияли детским изумлением.
Пришлось развернуть: "Бесспорно. Вы правы, глубокоуважаемый!
Это - "моветон, негуманно". И полный "не комильфо"... Это - обычная правда жизни... Не ретушированная, не правленная, как есть...
И, заметьте, профессор. Сии выдержки, из газет 1905 года... Ещё. Не штормит. Ещё. Можно успеть что-то сделать... Но, видимо. Вежливость была важнее."
Осторожно пододвинув раскрытую "зачётную". Я сокровенно преумножила эффект: "Тех, кто излагает прилизанно, врачно - много, несть числа. Тех, кто говорит правду - единицы. Так не губите - надёжду отечественной журналистики. На корню."
Перебирая маленькими ступнями по тем же мраморным, между всхлипами - "что наша жизнь - игра!"
Я нашёптывала: "Вот и ладушки! Своротили и эту глыбу... Надо ж. Что делает с людьми внятный прикид. И исторические экскурсы!
Стоит взять на вооружение. В этих, блин, стенах.
Мне ещё. Пятилетку париться!"