По сравнению с тем, как кормили будущих радистов на острове Русском, в учебном отряде подводников, который дислоцировался на сопках славного города Владивосток, дела обстояли чуток получше. Молодые растущие организмы с голода не пухли, траву не жрали. При случае в наряде по подшефному свинарнику бывало удачно воровали у свиней еду. А когда появлялись деньжата, совершали осторожные набеги на матросский чепок на территории учебного отряда.
И все равно, когда я попал после учебки в ходовой экипаж, очень долго не мог привыкнуть к тому почти царскому изобилию, которое было на обеденных столах берегового камбуза двадцать шестой дивизии атомных подводных лодок. Меня даже ни капли не смущала тушеная картошка, из которой накануне струей воды была вымыта вонючая гниль. Разумеется не вся, но большей частью.
И в первые выхода в океан на атомоходе неудовлетворенное чувство голода заставляло пихать в желудок все, что полагалось согласно повышенным морским нормам: пончики и красную икру, квадратные яйца и маринованную картошку, сыр твердый и сыр мягкий, сухари из консервных банок и хлеб из печки кока в кормовом отсеке... Белого хлеба, в отличие от красного вина и шоколада, было завались. Хлеб пекли на весь экипаж, но ели его в основном караси, пришедшие вчера из учебки. Ели в сухомятку и со сгущенкой, с колбасой и вареньем, со сливочным маслом и красной рыбой... Но однажды, где-то на исходе первого месяца морей, жор почти у всех карасей прекратился.
Как обрезало.
Лишь радист с острова Русский еще с неделю-другую метал в глотку все, что попадалось на глаза съедобного. Да и он, как все, в конце концов начал привередничать. Мол, хочу пюре из настоящей картошки, а не из порошковой.
А вскоре наступил такой день, когда в буфете, располагавшемся в каюте на двенадцать матросов, осталось на тарелке несъеденное за сутки сливочное масло. Сперва грамм сто. А чуть позже - почти полкило.
Это было неожиданно для карасей, еще вчера моментом уничтожавших в учебке шайбу масла и плотоядно облизывающихся на притормозивших с едой соседей за столом.
В каюте было тепло, масло подтаивало и портилось. Небольшую его часть пустили на смазку горлышек у банок, которыми ловили тараканов. А остальное масло в пластиковом дуковском мешке отправили за борт вместе с недоедками из офицерской кают-компании, записав сие успешное мероприятие в вахтенном журнале, как отработка у трюмных навыков обращения с ДУКом.
Однако самые удивительные чувства я испытал тогда, когда понял - мне лень спускать со своей шконки на обед. И это при том, что бачки с супом из лосося и картофельным пюре с котлетой стояли уже на откидном столике прямо у меня под носом. Я даже мог, лежа на шконке, протянуть руку и выковырнуть котлету из пюре... Но ни аппетитные ароматы, расползавшиеся по каюте, ни царапание ложки радиста по дну его тарелки не смогли заставить мой желудок выделять желудочный сок. Организм еще переваривал завтрак и полагал, что делать это лучше во сне...