«Томас, вынеси мусор!» – слова, которых Томми с содроганием ждал каждый четверг. По четвергам была его очередь, тёмно-серые пакеты, завязанные сверху аккуратными узелками, уже поджидали у входной двери. Томас! И почему родители так любят называть детей полными именами, когда ругают или заставляют делать что-то противное? Томми не брезговал, скорее боялся мусоропровода, ему казалось, что сейчас кто-то выпрыгнет из зловонной темноты. Но мальчик почти смог убедить себя, что уже слишком взрослый для подобных глупостей: ему было двенадцать, он давно знал, кто подкладывает подарки под ёлку и откуда берутся дети. А школьный учитель физики сказал однажды, что в сверхъестественное верят только наивные малыши и очень глупые взрослые, – Томас считал, что человеку науки можно доверять. Но неделю назад всё изменилось. Его тщательно выпестованная рациональность полетела в тартарары.
На подоконнике в подъезде кто-то оставил картину. Не совсем картину, скорее дешёвый картонный постер в гипсовой раме, вроде тех, что вешают на даче, чтобы украсить интерьер чем-то подходящим к раскладным стульям и пластиковой посуде. На нём была изображена женщина с ребёнком на руках. Это могла бы быть Богородица с младенцем Иисусом, Томми так и показалось в первый миг. Но наваждение быстро рассеялось. Лики на иконах обычно пишут отрешёнными, спокойными, святые не смотрят прямо на зрителя, скорее погружены в праведные мысли о спасении душ. На этой картине и женщина, и ребёнок пристально уставились на художника (ведь кто-то же их когда-то нарисовал, верно?). Бледное лицо младенца будто светилось в темноте подъезда, а невероятно натуралистичные глаза выражали какую-то совершенно не детскую ярость, Томми вздрогнул и невольно попятился, едва не упав с лестницы, когда заметил это. Взгляд маленького не-Иисуса вызывал оторопь. Его мать (мать ли?) тоже смотрела прямо на зрителя, но в её глазах читалось скорее страдание, мольба о помощи, словно ей больно или страшно держать этого ребёнка на руках. В тот первый раз Томми так и не решился повернуться к картине спиной, он наощупь запихивал пакеты в чёрную разинутую пасть мусоропровода – во тьму, которая раньше так пугала его, – глядя прямо в горящие злобой тёмные глаза на маленьком белом лице. А захлопнув металлическую крышку, стал пятиться обратно к лестнице, чувствуя, что младенец следит за ним, направление взгляда словно перемещалось туда же, куда и зритель. Томми читал, что есть такой приём при написании картин, вроде бы, Мона Лиза тоже смотрит на тебя, где бы ты ни стоял... но от взгляда Моны Лизы не хочется сбежать в истерике. Набрав воздуха в лёгкие, Томми резко развернулся и пулей взлетел вверх по лестнице, добежал до лифта и нажал на кнопку. Он слышал, как кабина медленно поднималась в шахте, но больше всего на свете боялся услышать другой звук – шлёпанье маленьких ладошек по полу, шарканье коленок о бетон. Томми боялся увидеть белоликого младенца, выбравшегося из гипсовой рамки и ползущего за ним. В прибывший лифт мальчик вбежал почти в панике, молотил по кнопке с цифрой один так, что едва не сломал её, и сумел успокоиться лишь выйдя из подъезда на улицу. По дороге в школу он не мог отделаться от мыслей об увиденном. Кто оставил этот ужас на подоконнике и зачем? Иногда жильцы раскладывали там книги и старые бытовые приборы на случай, если кто-то захочет забрать... но ЭТО. Кому вздумается повесить такое на своей стене? Этот младенец, который будто хочет вырвать твоё сердце, и женщина... у неё был такой несчастный вид. Может, только Томми увидел их такими, возможно, это игра воображения? Мальчик всё ещё думал об этом, пока надевал сменку, наваждение никак не хотело рассеиваться. Но в школе жизнь завертелась каруселью, как обычно, и он почти забыл о страшной картине на подоконнике. До следующего четверга.
Может, этой картины там уже и нет, – успокаивал себя Томми, пока нёс пакеты к мусоропроводу. Может, её кто-то забрал или старшая по подъезду выбросила этот кошмар, для чего определённо нужно обладать недюжинной храбростью. Но чёртова картонка в раме всё ещё была на выступе под грязным окном, Томми заметил её сразу же, стоя на самом верху лестничного пролёта между этажами. Младенец уставился на Томми, за прошедшую неделю этот взгляд нисколько не подобрел. Женщина по-прежнему молча молила о пощаде. Томми почувствовал, как холод расползается от желудка к горлу, рука, держащая мусорные пакеты, затряслась. Он с трудом заставил себя спуститься на десять ступенек, в этот раз ощущение опасности стало ещё более явным, воздух вокруг картины словно сгустился, стал вязким и тёмным, как черничный кисель. Томми чувствовал, что вот-вот заплачет как маленький, но ему было не стыдно за себя: он отчего-то понимал, что рядом с этим изображением расплакался бы даже взрослый, даже его отец, даже учитель физики, не верящий в сверхъестественную ерунду. На этот раз мать с ребёнком не просто смотрели на зрителя, казалось, они двигались. Менялись. Когда Томми на секунду отвёл взгляд от картины, он заметил боковым зрением, как изменилось маленькое бледное лицо. Осклабилось и исказилось, превратившись в страшную маску, вымазанную белилами физиономию африканского шамана, одержимого злым духом. Томми моментально повернулся обратно к картине, лицо ребёнка снова стало похожим на детское, ужасная анимация длилась один миг. А вот женщина, казалось, стала ещё испуганней. Её глаза будто наполнились слезами, она словно перенимала эмоции Томми, готового вот-вот сорваться на рёв.
Он вдруг понял, что так и стоит с мусорными пакетами, одному богу известно, сколько прошло времени, пальцы правой руки уже онемели, от целлофановых узелков вспотела ладонь. Томми страшно разозлился на себя. Застыл тут, как кролик перед удавом, испугался дурацкой картинки! Будто младенец, плачущий, когда взрослые корчат рожицы. При этой мысли Томми вздрогнул и перевёл взгляд с женщины на ребёнка. «Этот бы точно не расплакался», – подумал Томми и позволил себе нервный смешок. Он переложил пакеты из правой руки в левую, вытер вспотевшую ладонь о джинсы. Ну и долго ещё будем стоять? Словно ему нравилось общество этой парочки. Теперь мальчик разозлился уже на них. А ещё на художника, нарисовавшего такое уродство, на соседей, оставивших это здесь. Как в тот раз, когда кто-то бросил в подъезде детский велосипед, похожий издалека на гигантского таракана! Томми тогда опоздал в школу, потому что не мог пройти по коридору мимо этого непонятного монстра: казалось, застывшее на задних лапах насекомое вот-вот побежит. О чём думают люди, бросая подобные штуки на общественной территории?! Ледяной шар в животе Томми немного подтаял от горячей злости, у мальчика даже хватило смелости повернуться к мусоропроводу и сбросить пакеты во тьму. Но он всё равно чувствовал взгляд двух пар глаз на своей макушке. Страдание и ненависть. Мольба и угроза. Страх вернулся и нахлынул с новой силой, Томми резко обернулся, словно пытаясь застать кого-то врасплох. Мать с младенцем были на месте, прилипшие к картонке дешёвой картины, заточённые в гипсовую раму, – нет, серьёзно, куда они могли деться? Выдох. Томми только сейчас осознал, что задерживал дыхание, пока спускал пакеты с мусором, и теперь от нового глотка воздуха в голову ударила кровь. Он отступил к лестнице, ведущей наверх. Дело сделано, пора было идти в школу, хотя за эти несколько минут школа, улица, весь реальный мир превратились в воспоминание из далёкого прошлого. Гипнотический взгляд младенца не отпускал, Томми хотел было спуститься пешком, но не рискнул приблизиться к картине почти вплотную, чтобы пройти к лестнице, ведущей вниз. Зато, поднимаясь на пролёт, храбро повернулся спиной к женщине с ребёнком. «Скажу родителям, пусть поговорят со старшей по подъезду, надо избавиться от этой фигни», – подумал Томми. «Или я сам выброшу, если увижу ещё раз. Но только не сейчас, сейчас я уже опаздываю в школу». Гордясь своими смелыми мыслями, он даже справился с искушением обернуться на последней ступеньке, чтобы бросить на картину прощальный взгляд.
Свернул к лифту и нажал на кнопку. Кнопка провалилась с пустым звуком, в шахте стояла тишина – старая рухлядь опять сломалась, стоило спускаться пешком, как и хотел. Кабина не двигалась, в подъезде было тихо, но на Томми нахлынуло ощущение дежавю, хотя он не мог вспомнить, когда переживал подобное. Он не сразу понял, что за звуки слышались с лестницы, они были едва различимы, но становились громче, приближаясь сюда. Шлёп-шлёп. Ширк-ширк. Шлепки и шарканье, где-то на уровне его ботинок, словно маленькие ладошки приземляются на бетонный пол, а коленки трутся следом. Шлёп-шлёп. Ширк-ширк. Томми читал однажды в книге, как пленных во время войны выводили на мороз и обливали водой, пока те не превращались в ледяные статуи. Шлёп-шлёп. Ширк-ширк. Сейчас он стал такой статуей. Разве он не желал этого втайне с самого начала? Учитель физики ошибался. Шлёп-шлёп. Ширк-ширк. Застывший неподвижно, забывший, как дышать, Томми не чувствовал своего тела, превратившись в одно сплошное ожидание. Ожидание того момента, когда звуки шлепков и шарканья приблизятся вплотную, и он наконец-то увидит, какое у младенца истинное лицо.