Я наверно не ошибусь, если скажу о том, что в забросах всех очень привлекает атмосфера таинственности и вот это самое ощущение тлена и безысходности, которым бывает пронизан любой заброшенный объект.
И особенно остро чувствуется все это, когда заброс представляет собой не нечто с голыми стенами, а действительно, настоящее оставленное жилье со следами его обитателей.
Конечно, рыться в старых документах с какими-нибудь записями — это просто прекрасно, но еще интереснее бывает рассматривать личные вещи людей, которые, вероятно, до сих пор живы и здравствуют, но в этом ныне заброшенном месте оставили часть своей жизни.
Это, например, детские игрушки. Лежа среди пыли и осыпавшегося мела они выглядят особенно трогательно и беззащитно. Такое можно встретить, например, в каких нибудь офицерских общежитиях: заглядываешь в убогонькую комнату, разгороженную сгнившими шкафами, и так и представляешь, как на этих самых матрасов здесь жила семья военных с маленьким ребенком.
Тот ребенок, надо думать, сейчас давно вырос в большого взрослого человека, где-то важно ходит и что-то делает, иногда с гордостью рассказывая кому-нибудь, как его раннее детство проходило на самом краю мира.
И в тот же самый момент — над его вещами, над той частью его жизни — стоим мы, бесцеремонно запуская в нее свои руки, бросив рукавицы рядом, аккуратно раскладывая ее части перед собой и документируя. Интересно, чувствует ли он что-то при этом?
Екает ли сердце какого-нибудь старого деда, когда я беру в руки его зубную щетку, даже не испытывая никакой брезгливости при этом? Я просто отчетливо понимаю, что за истекшее время на щетке не осталось абсолютно ничего биологически активного, связанного с прежним владельцем. Жил себе человек, жил. А потом пропал, уехал в другой мир. И вот кто-то появляется в его прошлом, исследуя его продавленный диван, ковыряясь в личных вещах, и листая его записную книжку.
Другое дело — рабочие помещения. В них меньше индивидуальности, чем в жилых. Однако, и они на себе несут след их вполне конкретных обитателей.
Ты листаешь перекидной календарь, в котором одной и то же рукой записаны какие-то напоминаниях о важных делах на будущее, которое, может быть, так и не наступило. Ты смотришь на фотографии под стеклом письменного стола; обходишь помещение по кругу, цепляясь стволом ружья за засохшие листья комнатного растения в кашпо.
Вот такая вот она, прошлая жизнь. Те кто ее жил — ныне ушли. А я — хожу здесь и хозяйничаю в прошлом людей, которые, быть может, уже и думать забыли обо всем этом.