~ Все персонажи и события вымышлены.
Любые совпадения – случайность, игра ума. ~
"...Ближе к рассвету, зазнобило кошмаром.
Будто, лежит она в небольшой комнатке. Каморке, можно сказать. Кругом темнота. И жар душит. Изнутри.
Губы спеклись и потрескались. Кровь сочится из разрывов и солоновеет в уголках. Она мнёт волглую от пота простыню. Тискает в слабых пальцах. Мечется на комковатом матрасе. Приговаривает, едва слышно: «Школа…Дождь…Тополя…Школа…Дождь…Тополя…» И дальше, по кругу.
Потом, вдруг. Очнулась. Позвала обессиленно: «Пить…»
Прозвучало сипло, почти беззвучно. Но, услышали.
В стене напротив отворяется дверь. Прямоугольный абрис подсвечивается мягким светом из соседнего помещения. Кто-то подходит к кровати и подносит ко рту поильник. Из носика течёт тепловатая вода. Роняется мимо губ. Расплывается по впалым щекам и подбородку.
Жар не уходит. Но, становится легче. Спокойнее.
Она отворачивается. И снова впадает в забытье.
«Школа…Дождь…Тополя…Школа…Дождь…Тополя…Школа…Дождь…Тополя…»
~~~
Следующим утром она проснулась совершенно разбитая. Будто и не спала. И кошмар припомнился. Тут же. Да как!
С мелочами и ароматом…
В какой-то момент. Ей показалось – толкнись легонько в минувшую ночь. И снова в тело поползёт иссушающий зной, зазеркалье сознания и болезненная истома. Подушечки пальцев уже, как будто, ощущали липкую, шероховатую – грубого полотна – простынь. В груди хлюпало и рвалось. Губы складывались в надрывное: «…Дождь…Тополя…Школа…»
Она сделала над собой усилие и удержалась. Морок отступил. Напугав её и крайне озаботив..."
***********************************************
«В нашем роду всегда всё было самое лучшее. Наши несметные богатства благоволили и обеспечивали. Это…», - так, или примерно так, думала женщина, листая каталог люксовой недвижимости. Ей было слегка – совсем чуть-чуть – за пятьдесят. Но, выглядела она отменно. Не больше тридцати. Правило – «самое лучшее» - распространялось на все стороны её жизни.
На большом, пузатом, с резными латунными ручками, комоде. Водружались приятные мелочи – фарфоровые безделушки, лампа, околпаченная матовым молочным плафоном, фотографические рамки. К одной из них – старого дерева, треснутой по верхней планке – она механически протянула руку. Благо, секретер, за которым производилось созерцание зарубежных красот, находился рядышком. Подхватила изящными длинными пальцами. Оторвала пространный взор от картинки на MacBook, пристально вгляделась в фото.
На пожелтевшей, покрытой трещинками и истёртыми перегибами, карточке красовался бравый генерал. В парадном мундире, усах и при сабле. Генеральский взор был устремлён куда-то поверх головы фотографа. Видимо, к границам империи. Которую он так любил. И защищал, по мере сил.
Женщина привычно улыбнулась – «какой же Вы дурень, голубчик». Коснулась сухими губами холодного стеклянного уголка. Так целуют иконы. Или то, что дорого. Невообразимо дорого.
Вернула рамку на прежнее место. И, как-то успокоенно и прохладно, заметила: «Вам бы понравился этот дом. Право слово, он неплох… Конечно. Конечно, совсем не тот. Что был у нас когда-то… Всё. Что было у нас. Когда-то. Было совершенно… Помните? Мою Пелегрину?»
Она уже было собралась всплакнуть. Но, опамятовалась. Через силу – натужно и на слезе – рассмеялась. И заключила: «Пустое… Что было – то прошло… Вернёмся. К «нашим баранам».»
Женщину звали Анна. Она проживала в губернском городе. На окраине, в собственном доме. Полгектара земли позволили разбить сад, вокруг строения. А, гараж на три авто, отделил её владения от единственного соседа. И хотя место относилось к некоему товариществу, поселкового типа. Въезд на свою территорию она имела отдельный. Ибо, скупила шесть участков, в самом углу.
Постройка вид имела слегка южный. И очень роскошный. Основное здание и ответвления в пристройки. Сам белый и сероватая отделка фундамента. Огромные – местами сводчатые – окна. В переплётах и со ставнями. Длинная крытая терраса, поверх одного из флигелей. Балконы, с кованными ограждениями. Впрочем, простых и стильных узоров.
Большой раскидистый дом, накрывала черепичная крыша, серо-розовых муаров. А, брусчатое, цвета графит, патио украшал мраморный фонтан. Вещь, для далеко не тёплого климата, н привычная. Если не сказать более. Нездешняя.
Саду был уже с десяток лет. Он приобрёл вид взрослый и полноценный. Отдельным массивом шли фруктовые. Вишни, яблони, сливы, груши. Меж ними выскакивали каждую весну - ярко-зелёной листвой и изящными, гроздевыми соцветиями - разнообразные смородины и крыжовник. Местные экзоты – морозостойкий абрикос, мушмула, ежевика, жимолость. Результат долгих уговоров нанятого садовника. Который и ухаживал – вот уже десятилетье – за всей этой красотой. Малина – вдоль дальнего забора. Ирга и облепиха – вкраплениями.
Вокруг же самого дома. Что называется, впритык. Разбили цветники. Розы и пионы. Куртинки ирисов – там, где пониже, помокрее. Миксбордеры из маргариток, ноготков, настурций, петуний. Газоны – тщательно выбритые, без проплешин и неровностей. Перемежали и разделяли куски пространства.
Паутинка дорожек. Фонари, подсветки. Группка хвойных. С вековыми валунами и россыпью маков и незабудок, меж ними. Маттиолы, виолы и лаванда – в тучных керамических вазонах. Скамьи, с чугунными опорами и лиственничными ламелями. Форм изогнутых, удобных, вальяжных. В количестве пяти штук проглядывались в разных уголках территории.
В гараже стояли в боевой готовности джип, купе и кабриолет. Дом изливался прекрасным и стоящим. Удобство и комфорт. Были на недосягаемой высоте.
И хотя, отдалённые соседствующие поглядывали на владелицу «газет-пароходов» с неприкрытым детским любопытством и опаской. Жизнь свою она считала спокойной. И устроенной.
Немногочисленные друзья и приятели – частенько - называли её Анна-Пустынница. Шутейно. За необъяснимую любовь к бескрайним просторам. Незаселённым никем. Она вежливо улыбалась шутке. Но, сама про себя знала. Любовь к отсутствию других людей. Вполне объяснимая.
Если бы кому-то в ум пришло поинтересоваться – из чего складывается её жизнь. Она могла бы. Не задумываясь, ответить. Если бы, конечно, захотела. Из ожидания.
Делала ли она ежедневные домашние работы. Сидела ли над деловыми бумагами. Предавалась ли искусствам и творчеству – лёгкая незамысловатая акварель, разбор новых музыкальных пиес, кропание очерков и эссе. Она ждала.
Ждала того, что сидело глубоко внутри. С рождения. И всё время, что помнилось ей.
Встречаясь с приятелями, посещая юбилеи и вечеринки. Утешая заболевших. Забегая почаёвничать к давним подругам.
Наслаждаясь отдыхом на побережье. Мчась в высокоскоростном на конец сезона в Альпы. Выбирая украшения у Тиффани. Заказывая интерьерные изыски по каталогам. Выпивая торопливо – под «куранты» и загаданное желание – новогоднее шампанское. Ожидание гнездилось и подкармливалось в ней. Постоянно.
Могла ли она точно и доходчиво изъяснить – чего именно ожидала? Нет. Это было больше, чем что-то конкретное, осязаемое. О чём можно проговорить. Попытаться объяснить. Поделиться.
Была ли её жизнь проще, лучше. От наличия опции «ждать»?
Проще – нет. Лучше – наверняка.
Она чуяла нутряной, волчьей чуйкой. Что все её успехи и взлёты. Привязаны и обоснованы этим ожиданием. Что оно – подобно морю, с его приливами и отливами, штормами и штилями. Определяет всю её жизнь в целом. И отдельные моменты. В частности.
О наличии сей чудесатости в своём мироустройстве, Анна никому не говорила. Но, признавала её главенство. Не роптала, не хныкала. Давно пустив всё на самотёк.
Про влияние – «в частности». Она могла бы уже написать и издать целый трактат. И он бы – к гадалке не ходи! – разошёлся миллионными тиражами. Потому что, это было смешно, занятно, безвредно. И абсолютно необъяснимо.
К примеру. Когда садовник пришёл наниматься на работу. Вычитав объявление на поселковом столбе – местечковом интернете. Она, поболтав с ним немного. Выдала униформу, показала кладовку с инвентарём и домик для проживания. Обсудила ближайшие объёмы и расклады. Напоследок, объявив, что будет звать его Матвеичем.
Отчего ей вдруг взбрело именовать Николая, Степанова сына – Матвеичем. Она не знала и сама. Просто, для неё человек на этом месте – месте садовника – должен был зваться так. С учётом величины зарплаты, работник предложил звать его, как угодно. Хоть, Савонарола. Образованность нанятого приятно удивила, и она набросила ещё «сотку».
Далее. Когда наступало время уборки прошлогодней листвы и травы. Она непременно сама брала в руки грабли. Отпуская садовника во внеочередной. Тихими апрельскими вечерами, накинув вязаный кардиган и облачив ножки в резиновые ботики. Она неторопливо, размеренно тянула жухлые, буро-коричневые, хрусткие пуки из-под деревьев. Складывала живописные, рыхлые кучки. Любуясь очищенным пространством. И испытывая необыкновенные чувства. Дежавю.
Ей казалось, ещё чуть. И она вспомнит что-то. Чрезвычайно важное. Наиважнейшее.
Холодок гулял внутри грудины, тревожа и бередя. Уставшая, она ложилась рано спать. Но, не засыпала. Ворочаясь до рассвета.
Через четыре дня, раж проходил. Она вызванивала Матвеича. Он появлялся и завершал «ленинский субботник».
Таких и подобных мелочей было - россыпью. Они придавали ей колорит и шарм в глазах окружающих. И сплетались комом в ощущение «дома». В ней самой.
Отдельной строкой шли сны. Когда-то они ещё считались странными. Но, это было так давно. Что она уже и забыла – что бывают другие.
Людей, которые не видят или не помнят своих сновидений. Она полагала ущербными. И тайно сострадала им. Свои же, уверенно вписывала в реальную жизнь. Считая неотделимой частью. Иногда заглядывала в сонники. Но, чаще, понимала и без них – к чему, о чём речь.
Если бы можно. И нужно было. Отделить слои всей её жизни – по содержательным признакам. То, вышел бы вполне обычный пирог. Семья – Работа – Хобби – Окружение. И в своих кругах, жизнеописание её случилось бы неприметным. Как у всех.
Однако. В перечне слоёв отсутствовал самый жирный, вкусный и главный. Она сама. Все прочие являлись отражением времени. Суть условности, традиции, обыкновения. И только «она сама». Было раритетным и аутентичным.
Даже семья не догадывалась. О всех глубинах и течениях её сложной самости. Что уж говорить о коллегах, друзьях, знакомых. Людях – в большинстве своём – полагающих и доказывающих. Всеми своими деяниями. Что мир – удивительно однообразен. И предсказуем. С ними она была предельно понятной и ровной. Без зазубринок. Дабы, не цеплять и не цеплялись.
Иногда. При таком унифицированном подходе. Возникали сложности или конфузы. Так, шофёр. При приёме на службу. Сначала сыпал терминами, марками, наградами. Её воротило от неприкрытого бахвальства. И она уже было решила отказать. В месте.
Но, вдруг. Он сбился. Понёс ахинею про прекрасный сад и дом. Потом, воткнул слово «дерзновенно». Это – к его желанию работать в этаком «раю». Она обомлела, расхохоталась. И взяла, потешника. Впрочем, никогда после не пожалев о содеянном..."
( "Последние из рода. Работа над ошибками. La Pelegrina." AnnaBell. )