В 19-ом веке русское языковое пространство быстро наполнялось. Словарь В. Даля лопается от изобилия слов, правда, и тогда уже обращенных скорей в прошлое, чем в будущее: к старинным промыслам, ремеслам, вещам домотканного быта. Но также и нравственные, умственные явления представлены обильно: корней немного, но сколько производных, на один корень "добр" - около 200 слов!
Однако в 20 в. язык пошел на убыль, вчетверо-впятеро, если не больше, поредела его крона, словолес облысел и от многих корней остались черные пни. Самое тревожное - что исконно русские корни в 20-ом веке замедлили и даже прекратили рост, и многие ветви оказались вырубленными. У Даля в корневом гнезде "-люб-" приводятся около 150 слов, от "любиться" до "любощедрый", от "любушка" до "любодейство" (сюда еще не входят приставочные образования). В четырехтомном Академическом словаре 1982 г. - 41 слово. Выходит, что корень "люб" за сто лет не только не дал прироста, новых ветвлений, но напротив, начал резко увядать и терять свою крону.
В 1990-e гг. происходит, конечно, быстрое обновление словарного состава, но в основном за счет двух источников: 1) заимствования из английского языка и 2) слова из уголовно-воровского говора и просторечных низов языка, которые распространились в печатных изданиях, художественных произведениях и средствах вещания. Во всех словарях русского языка советского времени в общей сложности приводятся около 125 тысяч слов - это очень мало для развитого языка, с большим письменным прошлым и нынешними возможностями. Для сравнения, в английском языке насчитывается примерно 750000 слов.
С русским языком происходит примерно то же, что с населением. Население России чуть ли не втрое меньше того, каким должно было быть по подсчетам роста рождаемости начала 20 в. И дело не только в убыли населения, но и в недороде. 60 или 70 миллионов погибли в следствии войн и государственных потрясений, но вдвое больше из тех, что могли, должны были родиться - не родились вовсе. Вот так и в русском языке: мало того, что убыль, так ещё и недород.
И вот, завороженные изречениями Ломоносова и Тургенева о величии и могуществе русского языка, мы почиваем на лаврах XIX века, предпочитая не замечать, как язык наш скукоживается на языковой карте XXI века, впадая в окраинную зависимость и подражательство и все более скудея средствами самовыражения.
Между тем крупные общественные споры о языке вспыхивают в России, как правило, только в связи с затеями преобразования правил правописания, затрагивающими самые второстепенные и внешние стороны жизни языка. Как будто судьба языка зависит от правописания "цы" или "ци" или от использования чёрточки в наречиях, а не от того, насколько богат понятиями и смыслами этот язык и способен ли он расти и ветвиться из собственных корней. Какая-то косность довлеет над всем, что касается развития языка в России. В спорах о двоеперстном или троеперстном крестном знамении Россия дожила до того, что в 20 в. вообще перестала быть христианской страной. Так же вот в спорах о правописании "и" и "ы" после шипящих Россия может дожить до того, что кириллица вообще за ненадобностью будет сдана в древлехранилище и забыта через одно-два поколения, так что Пушкина, Достоевского и Толстого нашим правнукам уже придется читать на латинице. Хорошо еще если не в английском переводе. Или на "руслише" ("рус-ский инг-лиш"), который станет одной из окраинных разновидностей английского, с малым вкраплением туземных словечек, вроде "toska" и "bespredel". Не правила правописания должны заботить российское общество, а возможности творческого развития русского языка, его словарное богатство и словообразовательная гибкость, способность вбирать и множить тончайшие оттенки мысли, чтобы в просвещении и умственной плодовитости стать наравне с новым веком.