Ехали мы однажды с Катькой из Урюпинска в Москву. Дело было в плацкартном вагоне. Чем ближе становилась столица, тем явней проступал Левитан за окном - август плавно переходил в сентябрь.
На безымянных, пыльных станциях средней полосы России бабки предлагали перезревшую кукурузу, жареные пирожки и пуховые шали. Мы лежали на верхних полках друг напротив друга, и каждая думала о своем, о женском, а из вагонной радиоточки каркал мэтр шансона.
- За глаза твои карие, за улыбку усталую, за тебя, моя женщина, поднимаю бокал!
Повернувшись на полке, я краем глаза поймала выражение лица своей подруги, и вдруг поняла, что та напряженно слушает текст песни и все больше, и больше злится. Катькин взгляд был обращён «в себя» и в душе явно происходил диалог на повышенных тонах. Так мысленно спорят с родственниками или проговаривают наболевшие моменты в отношениях, которые потом вскрываются нарывом и рушат мнимую "тишьдагладь" в семейной гавани.
Поймав тревожный женский флюид, я немедля предложила ей проследовать в вагон ресторан и выпить водки! Повторять два раза не пришлось. Мы живо скатились с полок, дошли до ресторана, разглядывая мимодумно плацкартное население, сели у окна и заказали по солянке в горшочках, а также беленькой триста грамм. Воцарилась тишина.. Зелёная марка качалась в рюмочках в такт колёсам..
- За улыбку ее усталую он бокал, скотина, поднимает... - зло занюхала она водку чёрным хлебом.
- Баба работает, а он бухает, сука... - осторожно поддакнула я.
И началось вот это все - дорожное! Бегали на стоянке в Мичуринске за коньяком в магазин через мост, знакомились с мордоворотами за соседним столом, отказывались платить за разбитую посуду и братались с доброй буфетчицей. А потом долго-долго прижимались лбом к холодному окну в тамбуре, пытаясь высмотреть печальных тургеневских нивах свою женскую судьбинушку..
Кто мог бы предположить, что Катька выйдет через пять лет замуж за еврея и примет Каббалу, а еще через два года разведется со скандалом и уедет в ГОА, учить чумазых индийских детей английскому? А я...