Дело к концу войны шло. Наши части к Берлину подходили, а мы окопались в Польше, в небольшом городке под Данцигом. Так называемое труймясто. Город один вроде – Данциг, или как поляки называют его – Гданьск, а на самом деле их три. Гданьск, Гдыня и Сопот. Так и любви в моей жизни тоже три приключилось.
Первая жена моя была из Харькова родом. Работала она в Москве машинисткой в редакции журнала «Социализм на стройке». Я к тому времени на заводе бывшем Гужона трудился. Но развивался, не смотря на то, что рабочим был. Книги читал, ходил в театр, учился заочно. В армию даже не хотели меня пускать – хорошим спецом был. Когда началась война, я сразу сказал, что отсиживаться не привык – взял под козырек.
Уже под Сталинградом меня недобрая весть нашла. Судили мою супругу и хахаля ее - спуталась она с заведующим Даниловского мосторга. Он воровал, она продавала. Развлекались на всю катушку, пока страна голодала. После войны я даже не интересовался ее судьбой. А сейчас и не вспомню уже ни фамилии, ни отчества. Хотя три года вместе жили.
И вот в мы Польше уже. Взяли только что город Данциг. Мне капитана дали как раз незадолго до того. Остановились мы в усадьбе одной у паненки. Женщина просто огонь. Хотя, какая она женщина – ей и 18-то не было. Девчонка… На вид чистая кукла! Стаща ее имя было. Глазища огромные, а грудь, наоборот - культурная… И ножки ладные, ровные. Дом хороший у них. Видно, что зажиточные хозяева. Родители смешанные у ней были. Отец поляк, а мать – немка. Солдаты наши к ней все подкатывали, но она «не розумем» - строго с ними. А я сразу ее под свое крыло взял – всех отвадил.
Девка одна в доме. Война… А видно же, что интеллигентная семья жила. Книги кругом: Мицкевич, Прус, Толстой, Диккенс. Что-то на русском было даже. Неделю, пока наша часть стояла без дела, я у Стаси этой гостил. Стихи читал ей: Блока, Тютчева. Она мне пива принесет из подвала и слушает, глазища свои открыв, и по-польски сладко так щебечет. Я уже многое понимал тогда. Что родители у нее «фшистце згинэли», и что любит она «науку и штуку» - искусство, в общем. Чувствую я, что влюбляюсь не на шутку. Среди войны этой всей, крови, грязи бесконечной… И вот как-то ночью уснуть не могу, все думаю, как сказать-то ей… Не охота сразу-то по-солдатски, хоть и женщины не было давно. В общем, зажег свечи я, и полез на кой-то черт посереди ночи за книжкой на самую верхнюю полку. А оттуда карточки посыпались.
Я собирать, а там… В общем, Стася моя на них развлекалась с немецко-фашистскими оккупантами в чем мать родила. И не с одним, а с двумя, тремя! Такое вытворяла, что у меня глаза полезли на лоб. Я думал, может, заставляли, а она там смеется и в кителе на голое тело, и с вином… Тьфу! Я курил всю ночь, напился как свинья, но не сказал ничего. Зубы сжал. Полька эта с утра как кошка трется: «Кохане, цо ще стало?» Ее я пальцем не тронул, а ординарцу сказал, чтобы другое место искал. И точка!
А потом, когда разбили мы фашистов, и я вернулся в Москву, то уже не баловал. Работал спокойно на «Серпе и Молоте» до 1987 года. Женился. В узде жену крепко держал. Супруга табельщицей работала. Знак почета имела. С работы – сразу домой. Подарила мне двух сыновей: Аркадия и Андрея. Дача у нас была в Луховицах, огород. Я сейчас на пенсии, но не бедствую. Внуки вот в люди вышли – помогают. А на этой Стасе вертихвостке бы женился – кто бы помогал? На пиве далеко не уедешь… С тех пор не люблю поляков. Уже сто лет скоро как мне будет. И фестиваль в Сопоте ни разу не смотрел. А вот наших певцов уважаю.