Эту историю рассказал мне приятель Витя, а ему - сосед-ветеран, когда тот был еще сопливым шкетом. Дальше с его слов:
Начало мая, во дворе разложили мангал, соседи высыпали к огоньку, кто-то принес гитару, а дед Егор успел накатить беленькой, сидел на вкопанных шинах и смотрел издалека, как тлеют угли. Я подсел к нему, спросил из вежливости, все ли у него хорошо, а в ответ услышал неожиданное: «Что-то вспомнились мне сегодня мертвых голоса».
Я ничего не стал отвечать — наверное, дед Егор вспомнил погибших товарищей, их голоса, может, собирались так же, с гитарой, вот и… А он возьми, да продолжи: «Как они после смерти стонут, Витька. Как маму зовут».
Признаюсь, я похолодел. Даже посмотреть на деда Егора было страшно, а он продолжил рассказывать.
...Дед Егор был танкистом, прошел Европу, домой возвращали не раз — сшивали заново и в строй, назад. Но он рассказал про случай, который и сам почти позабыл. Не укладывалось это в голове у солдатика.
Дело происходило в Венгрии, в сорок четвертом, после жестокого танкового сражения. Отбившись, поставили лагерь, недалеко от поля боя — нужно было еще своих похоронить, но темнело рано, командиры отправили отдыхать. Завтра сделают братскую, закопают и пойдут дальше.
Дед Егор ушел в караул первым. Отшагав по периметру лагеря свои три часа, он разбудил следующего часового и уснул, но очень скоро часовой его поднял. «Слушай, — говорит. У самого глаза квадратные. — Там, в тумане. Это же наши».
Туман, со слов деда Егора, был густым, молочно-белым и резко пах какой-то химией. Он поднимался до верхушек деревьев и как будто катился на лагерь. Часовой сразу зашептал, что туман искусственный, кто-то его «включил». И по мере того, как белая мгла надвигалась на лагерь, дед Егор стал замечать их: неуверенно шагающие вперед, из молока, поломанные силуэты. Одна фигура подняла руку, протянула к ним — а кисти руки не было, оторвало. И тогда же он услышал их голоса.
— Маму звали, — негромко рассказывал мне дед Егор. — На все лады. Мамуля, мамочка, ма. Он падает, поднимается и снова — «Ма-а-а-ма. М-м-ма-ма». Один был… кажется, механик наш… вроде его был голос… Кричал резко, через время: «Больно!» Ковыляет вперед и снова — «Больно!»
Часовой дергал его за рукав, мол, Егорушка, они что, живые? Что нам делать? Они же... Кричат!
Он хотел, наверное, сказать сперва «К нам идут» — «Они же к нам идут!», но почему бы их товарищам не пойти сюда? Куда еще, как не к своим? И дед Егор думал, что вот сейчас эти тела, которые он сам сегодня ворочал, бездыханные, дойдут до них — и тут-то все и закончится. Пошевелиться он не мог: как парализовало. Голоса из тумана стонали, выли, звали по именам своих детей, своих любимых, а они вдвоем — единственные живые на этом птичьем базаре мертвецов, даже убежать не могли.
Но потом туман стал стремительно отползать — а туда, где его было негусто, мертвые не шли. И на глазах деда Егора тела падали, одно за другим, и замолкали.
— Утром ребята ничего понять не могли. Кто ночью мертвецов двигал, зачем. Я могилу-то копал со всеми… а таскать их не стал. Как у зайца сердце бы разорвалось, если бы хоть один из них в моих руках пошевелился. А сейчас, знаешь, прикорнул днем… И проснулся от того, что мать зову во сне. Сам себя разбудил, — и улыбался дед Егор так неуверенно, что я ничего даже в ответ не придумал.
Через пару дней его самого не стало, я так думаю, что он к своей смерти и вспомнил этот случай. В открытых источниках я ничего про этот необычный туман не нашел, но забыть историю не могу. Все стоит перед глазами, как солдат тянет руку-обрубок — неясная фигура в молоке. И обратно в молоко уходит...
Я давно собираю такие истории, так что если вам понравилось — поставьте лайк и подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации.