Не успел я поосмотреться, как почти сразу лицом к лицу столкнулся с комиссаром нашего истребительного батальона Вахненко. Только теперь он служил в полиции и с утра до ночи толкался на рынке...
Два дня я не решался выйти. Терся по чердакам, палисадникам, благо еще было не так холодно, но жрать хотелось нестерпимо. Так что я решил выходить и пробираться через поселок к своим, к тетке, значит. Думал пересидеть у нее, прийти в себя, а там найти партизан и дунуть к ним. Но все с самого начала пошло не так. Дело в том, что тетка моя жила у лесобиржи, и путь до нее одинаково шел мимо рынка. И черт меня дернул туда завернуть. Не успел я поосмотреться, как почти сразу лицом к лицу столкнулся с комиссаром нашего истребительного батальона Вахненко. Только теперь он служил в полиции и с утра до ночи толкался на рынке, выискивая коммунистов, евреев, бывших окруженцев, всех, кого можно было бы заложить новым хозяевам.
- Никитин! – комиссар схватил меня за рукав и принялся буравить меня маленькими злыми глазками. – Куда идешь? В поселке давно? Чем занимаешься?
Я не знал, как отвечать ему. Только чувство большой надвигающейся беды не отпускало меня. Я молол какую-то околесицу про именины, сало, тетку, а комиссар играл желваками и изучал мою заросшую худую физиономию.
- Наших тут не видал?
- Нет, - честно ответил я.
- Ну, ступай тогда, Никитин, встретимся еще…
Я закивал, заулыбался и пошел на улицу, начисто забыв, зачем сюда приходил. Через полчаса меня взяли. Аккурат у теткиного дома. Арестовал меня мой одноклассник Витя Шмотин. С ним был еще один мой знакомый - некто Манжосов, живший до войны через дом от меня и другой, неизвестный мне, коренастый, со шрамом через все лицо как от удара шашкой. С Витькой мы вместе бегали в военкомат в первый день войны. Меня не взяли по возрасту, так что я попал в истребительный, где и принял свой первый и последний бой, а Витек ушел в армию в сентябре, и вот гляди-ка…
Били меня не сильно, скорее для острастки. Спрашивали, с каким заданием меня послали партизаны, кто еще пришел со мной в поселок и кого из подполья я знаю. А кого я мог знать, если отряд наш разбили в первом же бою, я чудом выжил, а потом шел домой пешком все эти два месяца. – Да, вот, вы нашего комиссара спросите, - ляпнул я, показывая на курившего у окна Вахненко.
– Что?! – встрепенулся тот. – Ты кого комиссаром назвал, падла!
В одну секунду он подскочил и ударил меня в лицо так, что я улетел с табурета, и так звезданулся о косяк, что потерял сознание. Очнулся я в подвале. Больше меня не били, но и на допросы не таскали. Я так и валялся целыми днями, дрожа от холода, зарывшись в вонючую прелую солому - кожух-то мой полицаи забрали себе. Нас было немного: старик-слесарь с железной дороги, молодой парнишка, которого немцы каждый день били смертным боем, и он ничего уже не соображал, а только без конца стонал, лежа у стены, и бывший чекист в изорванной гимнастерке.
Он появился в поселке за день до моего прихода. Свалился как снег на голову. Бросил гранату в парикмахерскую, в которой на тот момент брились несколько офицеров. Взрывом его отбросило на другую сторону дороги и здорово приложило о стену дома. Он был уже плох. Молчал и ждал только неминуемой смерти. Однажды ночью подозвал к себе и тусклым бесцветным голосом сказал:
- У врага Ягоды всю ночь и утро играли… вкусно-спасибо. А потом его знаешь… И тебя, Алешка, я бы убил…
Утром его расстреляли. Что означали его слова, я так и не узнал – постеснялся спросить. Еще через неделю меня выпустили – тетка дала кому-то в полиции взятку. На прощание Шмотин, улыбаясь, выбил мне зубы. Он вернулся в 1955-ом, отсидев свой червонец, и потом, как я помню, работал в соседнем колхозе скотником. Комиссара Вахненко поймали и повесили партизаны в 1944 году. Я дошел до Бреслау, был ранен, вернулся в родной поселок уже в конце 1945 и так за баранкой, почитай, полвека отпахал. А зубы-то я уже при Маленкове вставил Георгии Максимильяныче. Золотые.
Подписывайтесь на наш канал, дабы всегда получать свежую корреспонденцию.