-Здорова, Андрюх.
-Здорова, — глухо доносится из-за двери радостный голос Андрюши Зубьева.
-Гуляешь?
-Как дела? — он никогда не слушает, о чём его спрашивают, а ответить просто не успевает. Ему некогда, он боится забыть, что хотел узнать или какую весть донести.
Но зато потом, когда всё уже кончится, он всё вспомнит, всё подберёт.
Он одним из первых всплыл. Тут я с ним и познакомился.
-Ходил сегодня?
-Да, — ответил я, тоже через дверь, как можно более равнодушным голосом.
Но Андрюша слишком точный инструмент, чтобы вот так от него отмахиваться.
-И?.. Что-нибудь видел? А куда ходил? Около «Проспекта» вчера кровищи!.. Ураган, слыхал, был?
Я не знал, что мне интересней. Не думаю, что ураган и «Проспект» — в одном времени и месте, это два разных события. Андрюша был один.
-Давай про ураган.
И Андрюша начал рассказывать мне про ураган. Его бубнёж, время от времени прерываемый возгласами и вопросительными интонациями, скрёбся в дверь, как скромный, интеллигентный и, в общем-то, весёлый и добрый пёс.
А я пошёл в комнату и стал думать о крике, который слышал утром, и о кровище, которая была возле «Проспекта». Немного о девушке. Впрочем, не как о самой девушке, а о чём-то, о чём подумал, когда увидел её, а потом забыл впопыхах.
Это я придумал говорить не чаще раза в день, а то надоедим друг другу — голоса друг друга возненавидим. Поэтому, скорее всего, так и так буду звонить Косте. Вот только скажу ли?..
Андрюши это правило не касалось, он мог приходить когда угодно и сколько угодно. Но с ним можно было и не говорить, достаточно слушать.
Об Андрюше можно было не беспокоиться. Он закончит и уйдёт. Из прихожей доносится неразборчивое бу-бу-бу. Не знаю, про ураган он рассказывает, или уже нет. Он расскажет, если попросить, ещё раз.
Я подошёл к окну.
...Смотрю в окно и вижу одиноких прохожих, очень одиноких и редких. Настороженный взгляд скользит по моему окну, по мне. Но я не двигаюсь, и те принимают меня за мумию. Не желая проверять, так это или нет, отворачиваются и убыстряются. Это картина из первого года. Теперь такого уже не увидишь.
Бывали случаи, особенно поначалу, бешеные, свихнувшиеся окончательно камикадзе-одиночки подстерегали на улице одиноких прохожих и бросались на них, как живые бомбы. А тот случай, когда какой-то псих вызвал цепную реакцию и уничтожил целый квартал? Андрюша до сих пор иногда вспоминает об этом, дрожит, потеет и рассказывает.
Тот псих погнался за прохожим — тот от него, третий от них... Они падали с одинаковым выражением ужаса на лицах.
За спиной грянул терлим-пелим телефона.
Андрюша замолчал. Его словно поставили на паузу. И на секунду я остался один.
Терлим-пелим! Терлим-пелим!..
Интересно, кто это?
Терлим-пелим! Терлим-пелим!..
А я не спешу подходить, всё-таки — тёртый орех, третий год разменял одиночка́.
Даже мама — она живёт на два этажа ниже. Даже жена.
Мама, если начнёт умирать, пойду просунуть голову в комнату...
Терлим...
Телефон замолк.
Никто не умер.
Андрюша снова забубнил. Даже насекомым легче, они хотя бы могут дотронуться друг до друга усиками, потереться хитиновыми боками.
Врачи поначалу пытались справиться с Горгоной. Потом исчезли. Потом кто-то придумал, чтобы врач ездил в реанимобиле один. Наверное, врачи и придумали. Есть среди них подвижники, есть. Но их мало, так мало, что увидеть «скорую» — всё равно что повстречать ангела.
Подписывайтесь Ставьте лайки! Помогайте автору
и хорошего чтения