"Как только установились морозы. Точняк, в начале декабря. Поселковая администрация занялась катком. Приехали работяги. Покидали лопатами снег. Приползла какая-то малая техника. Рычали, журчали. К выходным, не только залили. Но, фонарики разноцветные повесили. И лавочки поставили. И музычку провели.
Местный жилой народ, уже успевший намылиться в тёплые края. Бока греть и забугорное Рождество гулять. Усердия не оценил. И, проезжая мимо в таксо, по пути в аэропорты. Скептически замечал: "Нашли чем удивить. Вот увидите - простоит пустой всю зиму. Вот увидите."
Я заметила движуху, ещё на начальной стадии. Когда два "перца"-управленца задумчиво оглядывали заснеженные просторы. Уныло кивали, размахивали руками, матерились. Видимо, прикидывая бюджет. Вдохновилась увиденным. И наметила - непременно вспомнить былую.
Ежедневно мотаясь мимо, с удовлетворением наблюдала труды гастеров. И прикидывала, что надену.
Во субботу. Около полудня. Я свистнула свою братию. Прошла по комнатам с воодушевляющей речью о пользе активного отдыха. На свежайшем воздухе. Жильцы моего прекрасного дома, неагрессивно огрызались. Впаривая недавние открытия "британских учёных". О сомнительности вышеприведённых аргументов.
Не желая вступать в зряшные полемики. Я забурилась в гардеробную, в поисках коньков. Примерка показала изрядное похудание стопы. Изрядное, но не критичное. Пихнула в сумку ещё одну пару шерстяных носков. Сдёрнула с вешалки спортивный комбез. С полки - свитер, шапку, варежки. Сгрудила всё барахло на скамье в прихожей.
На скору руку позавтракала, налила чай в термос, нарезала бутеров. И обвешавшись катулями, выползла из дома.
Погода случилась дивная. Солнце, мягкий морозец и полное безветрие. На катке, как и ожидалось. Никого не было. Вообще. До меня. Он был девственно чист. Ни примятого снега, ни окурков в урнах, ни забытых кем-то перчаток.
Я не спеша залезла в коньки, подтянув потуже скрепы. Сложила вещички аккуратной кучкой на лавке. И, перекрестившись, встала на ноги. Коленки подтрясывались. На лбу тут же образовалась испарина. В ушах гудело и потренькивало. Приданный телу - при вставании - качок, потянул меня вперёд. Растаскивая ноги в стороны. И колыхая тулово, яки маятник Фуко. По инерции, я проехала метра четыре. После чего затухла и встала. Давние, десятилетней лежалости, ледовые заезды. Нечастые и скорее декоративные. "Себя показать". А, также, детские воспоминания о том, как "это здорово". Никак не желали освежаться и приходить на помощь. Тело, будто деревянное, слегка изогнулось и замерло.
Дабы, чуткое равновесие не нарушить. Я покрутила головой - "много ли свидетелей моего позора". Посёлок спал и завтракал. И до меня и моих эскапад ему вовсе не было дела. Я вздохнула. В носу противно засвербило. И не успела я скомпоноваться и дотянуться до переносицы. Как оглушительный чих взорвал нос. Пуганул ворон с ближайших дерев. И покатил меня на середину катка.
"Однако...", - упревая в двух носках, выдохнула я. Остановившись. Теперь уже через метров шесть реактивного заезда.
Растопырив руки в стороны и назад. Напоминая самой себе памятник первому лётчику-космонавту. Я напряжённо думала. Как бы мне стронуться с места. Без влияний извне, самолично.
Пока мыслила, из-за спины донеслось протяжно и вдохновляюще: "Чё стоишь, дура... Ездей, ездей...Ногу-то оторви. От льда...Примёрзла чё ли? Малахольная..."
Оборачиваться возможности не было. Но, по голосу я распознала нарисовавшуюся группу поддержки. Местный сторож "Тудыть" Макарыч - не равнодушный, регулярно запивающий человек. Торопился по своим "выходного дня" делам. И уделил пару минут своего драгоценного времени мне. Непрокой и бесполезной. Прозвище "Тудыть", мужчина получил. За обозначения всех направлений и причин. Оным словом.
Я махнула Макарычу рукой. Организм снова подпихнулся вперёд. И я - на автомате - занесла правую ногу. И, оттолкнувшись - так же, в полном анабиозе - левой. Покатила. Восхитительное чувство полёта. Пусть и на пару метров. Привело меня в младенческий восторг. И я заорала: "Макарыч! Я еду!" Уже издали глуховато донеслось: "Да, видю я. Видю...Вот же корява...Баба..."
Ошарашенная успехом. Я начала, как гусыня. Неповоротливая, но, ужасно милая. Заносить конечности одну перед другой. И отталкиваться, отталкиваться.
Воздух освежал вспотевшее лицо, заглатывался в ажиотажно распахнутый рот. Глаза слезились на ярком солнце. А, я катила и катила по льду, первого отжима. Не исполосованному, не выщербленному. Густо-синему, в белых ломаных мраморных прожилках...
Как и полагается во всех эпосах. Первый полёт закончился крушением. Не знаю как Икар, но я падала высокохудожественно. На минутку отвлёкшись и упустив бразды. Коленки с непривычки подогнулись. Испуг накренил и завалил вбок остов. Руки - широкими взмахами. Однако, не позволили телу взлететь. И даже, обмягчить приземление. И жопа, обтянутая итальянским полиэстером. Легко и непринужденно понеслась по скользкой глади. Ноги в коньках разбросало на малый шпагат. И спустя три с половиной акселя. Фигура в сочно-лазоревом. Остановилась и обмякла.
К лавке я добиралась. На четвереньках. Ощутимо болела задница и слегка ободранные торможением ладони...
Всю зиму. Вплоть, до конца марта. На катке наблюдался аншлаг. Взрослые и дети. По вечерам, в будни. И на целые дни, в выходные. Приходили и отрывались. На всю.
Говорят, Макарыч так красочно описывал - "во всех городах и весях" - увиденное им. Тверёзым и самолично. Что обеспечил наплыв посетителей. На весь сезон. И премиальные от начальства. Себе, любимому
Думаю. Если бы он застал и моё падение. Желающих покататься. Прибыло бы. И из соседних посёлков..."