Учиться хорошо надо. Особенно в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции
Выйдешь из дома поутру и прикинешь: слева от нас могучий ЗИЛ и фабрика "Радуга", где шьют модные плащи. Впереди — "Шарикоподшипник" ("Шарик" или ГПЗ, так короче). По диагонали, у метро — завод "Динамо". Ну а вправо — родной Южный порт. А мы живем посередке. А сзади — река. И район наш так красиво, торжественно, долго и длинно зовется — Про-ле-тар-ский.
Текст: Павел Васильев, коллажи Олега Бородина
Я вот в школу иду, а людей почти нет — все давно по местам, все работают. Грузовиков на улице больше, чем автобусов...
Ну, я-то умею дорогу переходить, мне уже семь лет с хвостиком, сначала смотрю налево, потом — направо. За плечами ранец, в руке мешок сменной обуви, на голове — беретка дурацкая, обязательная, синяя. Я в школу топаю, в первый класс. 1967 учебный год.
Учиться хорошо надо. Особенно в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Так нам учительница Вера Петровна часто повторяет. А про революцию по телевизору каждый день документальный фильм показывают, с продолжением. "Летопись полувека" — вот как фильм называется. Хорошее кино, там про войну много и про разные подвиги.
А я как раз хорошо учусь. У меня только с чистописанием — не очень. И рисую я хорошо, а Вере Петровне почему-то не нравится. И еще на уроке пения мне всегда смешно, а "пенщица" смеха не любит. Странно... А чего у нее комбинация из-под платья торчит?
А так я учусь хорошо. Лучше меня во всем классе только Танька Арбузова учится. Мы с Танькой отличники, нас уже сфотографировали и обещали к Новому году в коридоре на стенку повесить. Не нас, то есть, повесить с Танькой, а наши фотографии. А рядом будут отличники из первого класса "А" и первого класса "Б" висеть. Вернее, их портреты. Ну а мы с Танькой первый класс "В" представляем. Ого!
Мне в школе нравится. В классе меня зовут Васькой. Не по имени, а фамилию сократив, переиначив. Но я и не против. Меня и в детском саду так звали. А в детском саду мне тоже все очень нравилось. Особенно "ежики" на обед. Это такие круглые шарики, типа котлет. Или там селедка с пюре на завтрак по понедельникам, или вот курица с рисом по субботам. И, конечно, компот! Ужасно вкусный. А еще к борщу или щам давали утренние бутерброды с маслом. Утром мы их не хотели, а в обед, после прогулки — еще как! Они так подсохли чуть-чуть по краям, как сухарики, и с горячим борщом прямо ужас как идут, вкуснотища...
Да, в детском саду было здорово, но и в школе тоже ничего. И ничего удивительного в этом нет: жизнь — такая интересная штука. Особенно в нашей стране. И особенно в нашем районе. И особенно-преособенно — в нашей большой семье. Вот.
Главное — от Таньки Арбузовой не отставать. У которой одни пятерки.
А чего, в самом деле, плохого вокруг? Ничего плохого! Уроков в школе всего четыре, самый лучший — физкультура, а после уроков можно домой бежать.
А дома руки помоешь, переоденешься, отдохнешь, уроки быстренько сделаешь и во двор! А во дворе все ребята знакомые, портовские, можно в салки, в прятки, в футбол играть! Или в ножички, в чижик, в лапту, в штандер, в "бояре, а мы к вам пришли". Или еще во что.
И кругом, главное, все свои, любой подъезд как родной, и никого не надо бояться. А по выходным за большим столом во дворе собираются взрослые, кто-то на гармошке поет про "Варяг", толстые бабушки в разноцветных халатах дуются в бесконечное лото, а рядом портовские дяденьки что-то пьют из зеленой бутылки. И всем так весело, хорошо. Все друг друга знают. И белье на веревках полощет от дерева к дереву. И песочек под ногами скрипит. И двор такой большой, прямо огромный.
Наш дом на горке — пять этажей, напротив, пониже — семиэтажка, слева который — тоже пять, а справа достраивают высоченную желтую кирпичную громадину — девять этажей будет. Там можно на лифте покататься до неба.
А в середине двора дерево растет толстое-толстое, кто-то из больших на суку тарзанку устроил, но я пока не дотягиваюсь...
А по соседству — больница. Перелезешь через острые прутья забора железного и — как в мире другом. Как в лесу. Или как в большом парке. Конечно, дядьки в белых халатах ругаются, но от них спрятаться можно! Тут как в разведке, на вражеской территории. Важно, чтобы тебя не поймали и к родителям не отвели! Надо уметь рвануть с места!
Самые смелые из нас даже заглядывают в желтые оконца морга. Один только раз и я заглянул... И тут же зажмурился. А так — я не заглядываю, была охота... Тут лучше в индейцев играть, есть из чего лук и хорошие стрелы сделать. Одно племя в крепости торчит, на горке, в недостроенном и заброшенном когда-то доме, а другое племя эту крепость штурмует. Только, чур, в лицо или в голову — не стрелять, в живот или грудь — можно... Я там был Черным Ястребом, а мой лучший друг Сережка Пронкин — Чингачгуком. Если мы выходили на тропу войны, то берегись... Вечер наступал слишком быстро.
А дальше, за больницей, было — Болото. Все, что за больницей, называлось "Болото", хотя самого болота давно уже не было, но был огромный пустырь, местами и впрямь заполненный черной водой и куда нас родители не пускали, но мы, вырастая, все одно — бегали. Там можно было развести костер. Испечь принесенной из дома картошки. Там было страшновато, безлюдно, там были заросли и тропы, самые видные, самые широкие из которых шли именно к проходной Южного порта и к фабрике "Восход", где делали, в частности, такие знакомые каждому школьнику тетради в клеточку и линеечку за 2 копейки штука.
А справа и сзади была река, весело блестевшая на солнце, — и мир, казалось, заканчивался идущим по реке белым катером или баржой, которую в порт тащили буксиры. Песок, щебень, уголь, гравий, зерно, бумага, лес, а ранней осенью и астраханские арбузы плыли по реке, и смотреть на эти караваны судов было так здорово, что и за уши не оттянешь. Другого берега — почти не видно.
И хоть ты и был маленьким, но ощущал причастность к этому большому, здоровому миру, где сильные люди работают, плывут, грузят, выгружают, причаливают, уплывают, уходят и — улыбаются тебе при встрече и где ты сам, пусть пока школьник, но свой, портовской, надежный парнишка, который вырастет — не подведет.
Долгое время двор был и миром, и лекарем, и учителем, и убежищем, и чем-то еще таким необходимым, важным, что мы выразить пока не умели, а просто скучали, расставаясь с ним на длинные летние каникулы.
Неразрывная связь двора и порта заключалась в этом повсеместном, общеупотребляемом слове — портовской. Оно произносилось и всерьез, и с иронией, и весело, и грустно, но всегда — уважительно, с оттенком.
Портовской означало — свой, знакомый.
— Сходи в магазин за картошкой...
— На горку?
— Нет, в наш, в портовской.
— Кто там шумит внизу?
— Да это наши, портовские.
— Ну, ты его знаешь, грузчик, с третьего участка....
— Где он живет?
— Да в нашем доме, портовском, на Болоте.
— А кто она? Из портовских?
— Да нет, она из мастерских будет.
Порт отвечал за людей: порт строил дома, открывал детские садики, имел дачу и санаторий, предлагал путевки и профсоюзные экскурсии, порт кормил, выдавал праздничные продуктовые заказы, обеспечивал работой, квартирой, общежитием, всем размеренным строем околоречной жизни.
Порт был надежен, как старый опытный капитан. Он ничего не обещал наперед, но шел по маршруту точно.
Мои родители проработали в Южном порту всю свою жизнь. Как пришли, так больше никуда и не уходили. Менялись только должности, обязанности и оклады... Мама и теперь помнит по специфике коммерческого отдела, что угля порт принимал до 2 миллионов тонн, а зерна — 500–600 тысяч тонн за год.
В навигацию в порту было три смены — порт работал круглосуточно. Коллектив — полторы тысячи человек.
В масштабах города и даже района порт не был крупным предприятием. Разве мог он сравниться с ЗИЛом... Да тот же завод "Динамо" был куда знаменитее. Школьником я бывал там нередко, "Динамо" было нашим шефом. Однажды нам вручили три тома истории завода. Первый из томов назывался — "Динамо" на пути к Октябрю"...
Но в моих детских глазах порт был самым важным, самым главным, самым... своим. Огорчался, что фотографии папы нет на красивом панно, установленном в сквере на Автозаводской площади. Панно называлось: "Передовики района".
— Почему тут нет твоей фотографии?
— Не заслужил, наверное, — отвечал папа, чуть улыбаясь.
...Когда я вырос, я спросил его про Оттепель.
Отец вопроса не понял. Какая оттепель?
Я пояснил, нажимая на знания, полученные на истфаке.
— Ах это, — усмехнулся отец. — Болтать стали больше. Анекдоты про кукурузу пошли... Между прочим. При Хрущеве у милиционеров впервые появились дубинки. Мы их называли демократками. Потом их, правда, отменили. Дубинки народной милиции против народа. Нехорошо как-то.
— А на похороны Сталина ты ходил?
— Молодой был, любопытно. Пошел один... Чуть не задавили, выбрался переулками. Не дошел.
— И что?
— А ничего. На метро домой вернулся, переоделся и на работу. Мне как раз во вторую смену было.
И мама от Оттепели решительно отказалась.
— Это все от богемы идет... От золотой молодежи. От тех, кто всю жизнь на улице Горького проваландался. Может, я чего-то не понимаю, но простого народа это мало коснулось. На производстве люди как работали, так и работали. Да и какая там для нас оттепель в начале шестидесятых? Двое маленьких детей да трое пенсионеров на руках — и вся оттепель. Вот квартиру в новом доме дали — это радость была. Из барака как во дворец переехали. Отдельная квартира! Трехкомнатная. Чудо просто. Хрущевки — большое дело было, очень нужное.... Так ведь все карнизы под окнами в нашем доме твой папа своими руками сделал. Отработает смену в порту и на строительство дома. Такая была разнарядка.
...Карнизы папины, как и сам дом — по сию пору стоят прекрасно, под реновацию они не попали.
Одно из первых "политических" воспоминаний детства — демонстрация на Красной площади. Первомай. В составе колонны от Южного порта. Сижу у папы на плечах. Народ, лозунги, транспаранты, музыка. Людей очень много. Веселые все, шумят... У некоторых подозрительно красные лица. Тепло, солнечно, рубашка у папы белая, рукава закатаны, плечи широкие. Радостно и тревожно одновременно. Как мы далеко от дома... И есть уже хочется. Кремль? Мавзолей? Как на картинках. Ничего особенного.
И все-таки было, было в шестидесятых нечто бодрое, добродушное, с юморком. Никакого уныния вокруг я не помню. Никто не ноет, не скулит, понимаете?!
По телевизору была передача для малышей. Про Шустрика и Мямлика. После просмотра никто не хотел быть Мямликом! Никто и нигде.
Как-то сестренка Лида перед сном пригорюнилась. Даже хотела потихоньку всплакнуть в подушку. Какие-то неприятности в детском садике или еще что-то. А потом подумала: "Что плакать, расстраиваться? Зачем? Завтра будет завтрак". И уснула себе спокойно. И в нашей семье появилась главная утешительная фраза. Чуть кто огорчится — есть волшебные слова! Завтра будет завтрак.
Завтра будет завтрак, товарищи! Зачем унывать? Теперь вот фразу про завтрак и наш внук Алешка знает.
Меня веселили даже портовские фамилии, часто звучащие дома: Колбасова, Пяткина, Копытина, Фалалеев, Марисов, Каплан...
Вспоминается ладный сосед, дядя Гриша, из сорок четвертой квартиры, бывший на фронте разведчиком и 9 Мая при медалях на пиджаке и с бутылкой в руке сообщающий отцу:
— А я что, Николаич? Я это... никакой апатии к работе. Пошли? За Победу!
И я хохочу на весь подъезд. "Никакой апатии к работе"! Фразочка — на всю жизнь.
Или история про нашу улицу, которую будто бы впервые заасфальтировали только потому, что сам Фидель Кастро пожелал сделать визит в Южный порт!
— Правда?
— Что именно?
— Ну что Третью Кожуховскую асфальтировали в честь приезда Фиделя Кастро?
— Не совсем. Но асфальтировали действительно быстро. Буквально за одну ночь. А вот Кастро в порт так и не приехал.
Или другой местный анекдот.
— А правда, что до Анзора Кавазашвили в нашем районе ни одного грузина не было?
— Правда. Так все местные бабушки говорили. Что им тут делать, грузинам? Тут же все работают. И ресторанов нет! До Анзора грузины только на Велозаводском рынке встречались. Да и то крайне редко. Торговали в марте гвоздиками. Вот после Анзора их стало значительно больше.
— Гвоздик или грузин?
— И тех, и других. Жаль только, что Анзор от нас в "Спартак" сбежал. Жижу кинул.
Анзор Кавазашвили — знаменитый вратарь футбольной команды "Торпедо" и сборной СССР. У нас за "Торпедо" полрайона болело. Потому что свои!
Или какой-то недолгий политический спор во дворе... Прямо диспут. Он завершился, когда дядя Боря из второго подъезда потушил папиросу и сказал веско и коротко:
— Что мы спорим? Только время терять... Нечего, понимаешь, интеллигенцию разводить. Там — знают.
И поднял к небу желтый указательный палец.
И все спорщики это вот "там знают" вполне одобрили и замолчали. И сразу перешли к местным темам: порт, погода, женщины, магазин.
А у нас с ребятами как раз закончился перерыв и начался второй тайм. Каждый помнит — лучший футбол был во дворе, между старыми как мир тополями.
Тот первый учебный год я завершил хорошо. Родители сохранили табель. В нем только три четверки — по чистописанию, рисованию и пению. Остальные — пятерки. Родители были довольны. Но сам я не очень радовался. У Таньки Арбузовой четверок не было совсем.
Наши портреты висели в коридоре второго этажа под лозунгом — "Отличники школы № 506″. Но я себя отличником не чувствовал и на свою фотографию старался не смотреть. Какой же я отличник — с тремя четверками? Как-то не очень хорошо, не очень честно выходит. Не заслужил. Чего же выпендриваться? В нашем районе выпендрежников никогда не уважали.