Как по мне, так роман просто великий, хоть и на любителя, конечно. Не все смогут его оценить, слишком уж он фантасмагоричен, запутан; читать его тяжеловато порой, но, если уж «зайдет», то вы еще не раз к нему вернетесь, гарантирую. Роман о Гражданской войне, которая показана глазами животных (без людей там тоже не обошлось). На пробу — мой любимый монолог совенка. Если не понравится, то и читать не стоит. Ну а если почувствуете в тексте некое колдовство, то постарайтесь найти книгу в бумажном виде, там хорошие иллюстрации автора (Зальцман еще и художник). [Гражданская война, девушка Лида подобрала на неизвестной станции совенка со сломанным крылом, едет с ним в поезде, уснула на своей полке.] Совенок сидит, качаясь. Помятое крыло, вывихнутое, тянет тело вбок и назад, голова бессильно склоняется клювом, глаза закрываются голубой пленкой, и шаги сбиваются. Он слушает, глядя на белую кожу Лидочкиного лица, на тихонько дышащее, подобрав ноги, тело, укутанное тонким одеялом, и подходит на
Как по мне, так роман просто великий, хоть и на любителя, конечно. Не все смогут его оценить, слишком уж он фантасмагоричен, запутан; читать его тяжеловато порой, но, если уж «зайдет», то вы еще не раз к нему вернетесь, гарантирую. Роман о Гражданской войне, которая показана глазами животных (без людей там тоже не обошлось).
На пробу — мой любимый монолог совенка. Если не понравится, то и читать не стоит. Ну а если почувствуете в тексте некое колдовство, то постарайтесь найти книгу в бумажном виде, там хорошие иллюстрации автора (Зальцман еще и художник).
[Гражданская война, девушка Лида подобрала на неизвестной станции совенка со сломанным крылом, едет с ним в поезде, уснула на своей полке.]
Совенок сидит, качаясь. Помятое крыло, вывихнутое, тянет тело вбок и назад, голова бессильно склоняется клювом, глаза закрываются голубой пленкой, и шаги сбиваются. Он слушает, глядя на белую кожу Лидочкиного лица, на тихонько дышащее, подобрав ноги, тело, укутанное тонким одеялом, и подходит на слабых ногах по краю скамьи к ее затылку в белокурых завитках.
«Выросла огромной, маленькая, милая, не моя, не добраться самому до полки вверх, махая крылом; не моя; не пошевелить, не сдвинуть, и спит, закутавшись в белое, не слыша. Не в листьях, не на жизнь, не до смерти, за просветы, залито солнцем; пробегая ночью по сучьям, доищусь до следов и слез. Кому же ты достанешься, беленькая, ни когтей, ни клюва, без сил и волоча крыло, отыскать в сырости под деревом сухую дыру, один, уберусь, пока не убили. Не по силам, вынесем, поспешим, вырастем. Отплачу когтями, разыщу в листьях. Не догнать вовеки. Добиваясь не добьюсь, не увижу. Кто же тебя так полюбит? Кто же мне тебя заменит, не бледнее перед первой, привычной? Будь он проклят».
Клюнув носом в пол, совенок шепчет: «А я убегу».