ЛиАЗы были добрыми и большеглазыми. Вы сами их помните, ведь они катались га городских и пригородных маршрутах повсюду, в восьмидесятые и девяностые. Только в первой половине нулевых, убитые временем и новыми гражданами России, плевать хотевших на общественное достояние, они пропали, вымерев, как мамонты.
У нас они чаще всего красились в рыжий цвет. Хотя где-то году так к девяностому, почему-то, стали красно-белыми или просто красными, того благородного оттенка, отличающего настоящие венгерские "икарусы" от прочих автобусов. ЛиАЗы сейчас очень любят называть скотовозами. Хотя на самом деле плохого в них было не так и много, не считая задней площадки, где, случись вдруг яма, выбоина, кочка или что еще, ты рисковал головой влепиться в потолок, подброшенный неожиданно сильной инерцией.
ЛиАЗы очень любили горожане, но еще больше любили бабульки, бабушки и бабки. Разве только вот поняли мы все эту простую вещь довольно поздно. Аккурат, когда на трассах вдруг исчезли какие-никакие, но русские автобусы, заточенные под людей, а появились газели, рено и уродливо-ушастые китайцы, где сидеть было просто невозможно.
Последним ЛиАЗом в моей жизни оказались автобусы 80-го маршрута в Самаре, катающиеся от ж\ж вокзала до Петра-Дубравы. А у себя на родине не видел их уже в конце девяностых, где-то так. Крайнюю поездку совершив в девяносто шестом, когда мы с Диманом везли вещи Наташи и ее матери на станцию, когда те уезжали на север, в Стрежевой.
Почему-то по уровню добра и человечности они стоят на одном уровне с теми самыми легендарными аппаратами с водой и газировкой по три копейки. Разве только что там был не менее легендарный граненый стакан, один на несколько тысяч людей, ежедневно им пользующихся, а тут сколько-то автобусов, развозивших на себе нас, новых граждан новой России в нашем совковом детстве, которое воспринимается сейчас как-то иначе.
В таком как-то раз зимой, еще в СССР, мы ехали с мамой домой, побывав на рынке и что-то там ища. Мерзнуть ноги начали еще там, на снегу, в автобусе продолжили и в себя пришли только у бабушки, растертые, с натянутыми теплыми носками и положенные рядом с горяченной трубой, раскаленной от котла. В ЛиАЗе, сидя у решетки обогревателя, даже не чувствовал хотя бы немного тепла. Мама говорила, что там шарашил даже раскаленный воздух.
В девяностых старики ЛиАЗы уже не уважались молодежью. Но молодежь тогда не уважала и Мерседесы, катавшиеся в Самаре, такие большие белые мерсы, что никак не забудут все самарские жители, попробовавшие их с девяносто шестого и по самые десятые. ЛиАЗы рядом с ними казались бедными родственниками, ровно как «Вега» или «Романтика» рядом не то, что с двухкассетными «Шарпами» или «Панасониками», фига. ЛиАЗы рядом с Мерсами казались тем же, что отличало наши, еще советские магнитофоны, от стремных Интернационалов: они просто были не наши. И это оказалось главным.
На линии выходили новые модели, появились ГолАЗ, НефАЗ, Волжанин и что-то там еще, МАЗы вовсю овладевали большими городами, газели то гнали вон ссаными тряпками, то они как-то заползали снова, удлиняясь, вырастая в высоту и становясь похожими уже черт знает на что… А ЛиАЗы остались только в памяти и в парках-музеях.
Большеглазые добрые старики.