В Советском Союзе воровства не было. Все было вокруг общее. Если ты в колхозе, ты берешь комбикорм или молоко водой разводишь. Если ты инженер, то у тебя дома писчая бумага, скрепки, кнопки, дырокол и логарифмическая линейка.
Я не беру водителя с продовольственной базы. Зависть дурное чувство.
В армии воровства тоже не было. Если у тебя кончилась зубная паста, ты идешь на другой конец казармы, в другое подразделение, не брать же у своих, и берешь там в чьей-то тумбочке зубную пасту. Когда тот, у кого ты взял зубную пасту, обнаруживает, что пасты нет, он тоже идет на другой конец казармы, то есть к тебе, и берет ее в тумбочке у тебя или у твоего соседа.
Если, допустим, в конце недели ожидается проверка комплектности автотехники твоей ракетной батареи, а в начале недели вы заступаете в караул в автопарк, например, артполка, а это другая часть совершенно, то перед заступлением в караул у тебя уже есть список, что ты должен оттуда принести: комплект гаечных ключей, огнетушитель, аварийный знак, что-то еще.
Я служил в Заполярье в ракетном дивизионе. Моя профессия была вычислитель. Я должен был на логарифмической линейке подстраховывать оператора вычислительной машины, которая считала данные для пуска нашей баллистической ракеты с ядерной боеголовкой. То есть считали вместе: машина и я. На всякий случай. Если данные у нее и у меня совпадали, шла команда на «пуск». Я был хороший специалист. Можно сказать, уникальный. Машина должна была считать за восемь минут, а я за одиннадцать. Но я умудрялся за семь с половиной, то есть обгонял машину. Однажды это спасло мне жизнь и свободу.
Наш дивизион должен был ехать из Заполярья на боевые пуски ракет в Капустин Яр – знаменитый ракетный полигон на стыке Астраханской и Казахстанской степи. И вот недели за две до отъезда нас отправили на склад боеприпасов таскать какие-то ящики. В ящиках оказались сигнальные ракеты и дымы. Соблазн увезти с собой на полигон несколько ракет, где вдали от начальства их позапускать, был велик. То есть в этом не было корысти. Понимаете, да? В этом было мальчишеское желание поиграть в фейерверк.
Склад, на котором мы работали, был окружен со всех сторон двумя рядами колючей проволоки. За проволокой был лес. Между проволокой ходил часовой. Прапорщик, начальник склада, поставил нам задачу, какие ящики куда перетаскивать, и сам куда-то отлучился. Дальше все решалось просто, из каждого перенесенного ящика каждый солдат вынимал две-три ракетницы, клал их под гимнастерку, выходил на улицу как бы покурить и, уверившись, что часовой идет сейчас вокруг склада с другой стороны, перебрасывал ракетницы через два ряда колючки.
Ну, все уже вынесли свои ракетницы и перебросили, а я вынес свои две ракетницы в тот момент, когда вернулся прапорщик.
Мы столкнулись с ним в воротах склада. Он увидел, что у меня на груди что-то топорщится, схватил за гимнастерку и оттуда извлек на свет Божий эти самые злополучные ракетницы. Дело было дрянь. Это знал я, это знали мои товарищи – за хищение боеприпасов полагалась уголовная статья. О чем прапорщик тут же мне и заявил. Ребята, как только это поняли, тут же попытались достаточно оригинально меня от уголовки отмазать, а прапорщика задобрить, они стали меня бить.
Со словами:
- Ах, ты проклятый расхититель социалистической собственности! Не волнуйтесь, товарищ, прапорщик, не надо никакого дела, мы сейчас с ним сами разберемся. Ах, ты ворюга!
Но у прапорщика были свои, как оказалось, виды на мою поимку с поличным. Он тут же позвонил в военную прокуратуру, приехали какие-то чины, составили протокол по факту хищения.
На следующий день провели на складе ревизию, ревизия показала недостачу двенадцати с лишним ящиков боеприпасов, которые все повесили на меня. То есть я за пятнадцать минут отсутствия товарища прапорщика на складе сумел вынести двенадцать с половиной ящиков сигнальных ракет и дымов.
Дело закрутилось.
Однако же меня пока никуда не сажают, я живу в казарме, готовлюсь вместе со всеми к отъезду в КапЯр. Дней за пять до отъезда меня вызывает к себе особист и объявляет, что ни на какой полигон я не поеду, прокуратура сейчас закончит необходимые процедуры, торгда они меня арестуют, и будет суд. И только в этот момент информация доходит до командира нашего ракетного дивизиона подполковника Названова.
Нельзя было назвать подполковника Названова отцом своим солдатам. Он был весельчак и крикун одновременно. Из-под фуражки на лоб у него выбивался седеющий вихор. Еще он носил, не снимая, круглый год тонкие лайковые перчатки. В этом был особый шик что ли.
Помню, он любил шутки типа:
- Что это вы тут делаете? В домино играете? Самая интеллектуальная игра после перетягивания каната!!! Ха-ха-ха-ха-ха!!! - и рукой в перчатке рубанет.
А чтобы какая-то особая забота, я не припомню.
Но здесь он был чрезвычайно озабочен. Собрались он, начальник штаба и мой комбат, решать что делать со мной, как спасать. Фишка была в том, что я был особым специалистом, уникальным специалистом, без меня они на стрельбах обойтись не могли. Без меня у них ракеты бы не полетели. А другого такого в радиусе полутора тысяч километров найти было негде.
Названов пошел к командиру дивизии, тот вызвал прокурора и особиста.
Решили так, что если начальник склада, прапорщик, заявление заберет, то и остальные не в претензии.
- Только как он его заберет, - сказал командир дивизии напоследок, - на себя что ли повесит эти двенадцать ящиков?
На следующий день собрались за столом в штабе нашего дивизиона Названов, мой комбат и зампотех, майор Данилов. Пришел прапорщик. Меня посадили на стул возле двери.
- Ты мне скажи, - начал Названов с прапорщика, - как вот этот, - он ткнул, не глядя, пальцем в перчатке в мою сторону, - мог за пятнадцать минут вынести у тебя двенадцать ящиков?
Прапорщик держал себя очень уверенно. Он даже как-то внутренне подбоченился:
- Мне кажется, это не предмет для обсуждения. Вашего солдата поймали с поличным. Ревизия факт хищения двенадцати ящиков подтвердила.
- Понятно, - сказал Названов и выругался. Походил по комнате.
- А что, мы без этого отличника боевой и политической подготовки точно не справимся? – и строго посмотрел на моего комбата.
Вот тут я трепетал на своем стульчике, можете себе представить.
Комбат сморщился, скривил рот и покачал головой.
- Тоже понятно, - он еще раз выругался. – Что будем делать, товарищи офицеры? – обвел взглядом собравшихся, - Мнений нет. И это понятно, - выругался в третий раз.
- А у меня есть. Значит так, Данилов, – это он к зампотеху, - сколько нам в дивизии выписали спирта на учения?
- Четыреста пятьдесят литров, товарищ подполковник. Две бочки по двести и одна маленькая – пятьдесят.
- Хорошо. А сколько нам понадобится, чтобы решить там все вопросы?
- Планировали четыреста и пятьдесят оставить как н/з.
- Уложимся в четыреста?
- Должны.
- Значит, будем обходиться без н/з. В общем, так, прапорщик, - он оперся руками в перчатках на стол и свесился вихром прямо возле его лица, - выписываешь мне на дивизион недостающие двенадцать ящиков боеприпасов на предстоящие учения.
- Не многовато?
- Не твое дело, - взвился Названов, - Не твое дело! В дивизии я согласую. А вечером подъедешь в наш автопарк к Данилову, вот к нему, да, он тебе выдаст спирт. Вопросы есть? Оформляйте бумаги.
Вопросов не было.
Широкими шагами он направился к дверям, пытаясь убрать непослушный вихор под фуражку, но по дороге остановился и помахал указательным пальцем в тонкой лайке возле моего носа:
- Ты мне стоил… Пятьдесят литров спирта... Это очень много...
Вместо каждого многоточия следует вставить ругательство.