С юности Николай Струйский интересовался литературой, любил читать и трепетно относился к книгам
Бронзовая чернильница и подсвечник. Рядом — гусиное перо. Кажется, хозяин отлучился лишь на минутку. Но на самом деле чернильница пуста уже более двух веков...
Текст: Евгений Резепов, фото: Андрей Семашко
Если следовать эпистолярным традициям XIX века, можно пролить сентиментальную слезу, пожалев о том, что на дне этой чернильницы остались ненаписанные поэмы, оды и романы... Но приверженность фактам вынуждает признать: по поводу именно этой чернильницы подобные сожаления никогда не высказывались. Конечно, если она действительно принадлежала Николаю Еремеевичу Струйскому.
Его считали великим графоманом земли Российской. Из-под его пера выходили бесчисленные оды, элегии и гимны. Но в каком бы жанре ни пробовал свои силы Струйский, современники были неумолимы: графомания!
Правда, несмотря на столь нелестную характеристику, посетителей в музее школы города Рузаевки сегодня хватает.
ПИИТ И ИЗДАТЕЛЬ
Село Рузаевку надворный советник Еремей Яковлевич Струйский купил в 1757 году. Так в Пензенской губернии появилась фамилия, давшая русской словесности трех поэтов. Как сказано выше, Николай Еремеевич Струйский считался самым бездарным бардом России. Один его внук, Александр Полежаев, как поэт подавал неплохие надежды, но трагически погиб в 33 года. Другой, Дмитрий Струйский, пытался подражать Байрону и печатался под псевдонимом Трилунный, ибо на щите герба Струйских красовались три полумесяца.
В своей миниатюре "Шедевры села Рузаевки" Валентин Пикуль по мемуарам пензенского вице-губернатора князя Ивана Михайловича Долгорукова "восстановил" его визит в рузаевское имение Николая Еремеевича. "Лишь под вечер путешественники увидели крепостной вал, рвы, за которыми высились белые дворцы и службы, золотом горели купола. Какое-то знамя реяло на башне господского дома...". Струйский кинулся гостю на шею, отвесил поклон супруге вице-губернатора, затем, завывая, прочел приготовленный заранее мадригал. А потом исчез. Долгоруковы не удивились: о странностях рузаевского пиита они были прекрасно осведомлены. Из подвала послышались звуки работающих машин, стук и лязг, после чего перед гостями вновь предстал хозяин и преподнес жене Долгорукова прочитанный только что мадригал, уже отпечатанный на атласе, с виньетками и золотым обрамлением. "Как? — воскликнул Иван Михайлович. — Вы, сударь, не только успели сочинить, но успели и отпечатать?"
Князь не ошибся: Струйский действительно организовал в своем имении прекрасную типографию. Владелец Рузаевки создал ее для печатания собственных стихов, которые будто бы никто не брался издавать из-за их посредственности. Земляк Струйского, знаменитый историк Василий Ключевский, назвал рузаевского литератора бездарным бардом России и "отвратительным цветом русско-французской цивилизации XVIII века". Не лучше отзывались о нем и другие современники. "Поэт тут погребен: по имени струя, // А по стихам — болото". Такую малоприятную эпитафию на смерть своего однополчанина написал Гавриил Державин.
Насколько современники отказывали Струйскому в поэтическом даре, настолько же они восхищались качеством изданных в его типографии книг. Еще при жизни Николая Еремеевича за рузаевскими изданиями в роскошных переплетах охотились букинисты. За то время, что просуществовала рузаевская типография, в 1792–1796 годах, Струйский успел издать 53 произведения, 19 из которых вышли из-под его пера. Остальные — это книги авторов, чьи работы ему нравились.
Доктор филологических наук, профессор Мордовского университета, автор монографии "Жизнь и деяния Николая Струйского, российского дворянина, поэта и верноподданного" Николай Васильев считает, что большую роль в формировании иронического отношения к творчеству рузаевского стихотворца сыграли мемуары князя и поэта Ивана Долгорукова — единственный серьезный источник сведений о жизни Николая Еремеевича.
— Как литературовед я могу сказать, — рассуждает Николай Васильев, — что многие стихи Струйского неплохи. О любви в XVIII веке он писал ярче, чем другие. Адресатом многих любовных посланий Струйского была его супруга Александра Петровна, известная по портрету Федора Рокотова и знаменитому стихотворению Николая Заболоцкого "Портрет". И лучшего русского женского портрета XVIII века, может быть, и нет!
ТРУДНЫЕ ВИРШИ
В музее рузаевской школы представлена экспозиция, посвященная роду Струйских: герб, карты бывшей усадьбы, детские рисунки, книги, предметы быта. И, конечно, копия знаменитого портрета Александры Петровны Струйской кисти Рокотова.
Экскурсоводы музея — ученики старших классов школы Ульяна Советова и Денис Обухов. Ульяна читает гостям стихи поэта Полежаева. Денис декламирует знаменитый "Портрет" Заболоцкого. Кстати, девушка очень похожа на Александру Петровну: кажется, стоит лишь облачить ее в атласное платье и уложить волосы по моде XVIII века, и перед нами окажется супруга сумасбродного помещика. Между прочим, раз в год такое перевоплощение здесь действительно происходит: во время проведения праздничных мероприятий, посвященных роду Струйских и поэту Полежаеву, одна из учениц школы выступает на них в образе Александры Петровны. Эта традиция существует давно, но в этот раз, когда Ульяна предстанет перед зрителями в образе помещицы, такое идеальное сходство наверняка поразит всех присутствующих. Заведующая музеем Оксана Обухова в этом уверена. Стоит добавить, что здание школы очень похоже на усадебный дом Струйских, да к тому же построено оно аккурат на месте старой усадьбы...
Ульяна и Денис могут показать расположение всех бывших здесь когда-то флигелей, храмов, остатки валов и рвов, которыми Струйский окружил свой дом-дворец. Ребята прекрасно справляются с задачами экскурсоводов, а заодно неплохо разыгрывают роли Николая Еремеевича и Александры Петровны, радушно встречая гостей.
Вот только есть одна проблема: Ульяна и Денис — неоднократные победители разных конкурсов чтецов, но и они не могут выучить наизусть и прочесть вслух ни одного стихотворения Николая Струйского. Вирши рузаевского пиита оказались слишком витиеваты не только для князя Долгорукова, но и для современных читателей.
ЗАГАДКА ПОРТРЕТА
С юности Николай Струйский интересовался литературой, любил читать и трепетно относился к книгам.
Как и многие отпрыски дворянских семей, Струйский пошел по военной стезе: в 1763 году 14-летний Николай был зачислен в лейб-гвардии Преображенский полк, а 1 января 1767-го произведен в каптенармусы одновременно со своим однополчанином Гавриилом Державиным. Через год уже сержант Струйский был направлен в Москву, где в том же, 1768-м женился на своей ровеснице, дочери коломенского дворянина Олимпиаде Балбековой. Своей жене лейб-гвардеец, конечно же, посвящает стихи, в которых именует ее Татисой. Кстати, именно с Олимпиадой связывают тайну одного из полотен Федора Рокотова, которому Николай Еремеевич заказал несколько картин. Долгое время искусствоведы терялись в догадках, кто изображен на рокотовском "Портрете неизвестного в треуголке" из Рузаевки. С помощью рентгена выяснилось, что изначально на картине была изображена женщина. Затем художник переписал полотно, костюм персоны был заменен на мужской, была добавлена треуголка. Сегодня большинство исследователей склоняются к версии, что на портрете была написана первая жена Струйского — Олимпиада Балбекова, умершая в 1769 году при родах дочерей-близнецов. Дети также не выжили.
В 1771-м Струйский подает в отставку, а весной следующего года женится на юной Александре Озеровой — дочери помещика Нижнеломовского уезда Пензенской губернии. Точная дата рождения второй супруги Николая Еремеевича неизвестна, правда, ее праправнучка Елизавета Михайловна Сушкова говорила, что, согласно семейному преданию, Александра Петровна вышла замуж в 13 лет.
Струйский заказал Рокотову парные портреты — свой собственный и Александры Петровны. Теперь оба полотна хранятся в Государственной Третьяковской галерее: каждый может встретиться с лукаво улыбающимся Струйским и загадочной Александрой Петровной. Юную женщину на этом портрете красавицей не назовешь, но невозможно не залюбоваться изящным овалом лица, выразительными глазами, грустной улыбкой и нежным румянцем. Рузаевские краеведы утверждают, что Рокотов специально приезжал в Рузаевку писать портреты. И что между ним и Александрой Петровной якобы завязались романтические отношения.
Правда, Николай Васильев считает, что эта легенда появилась уже в ХХ веке. "К ней прибавились и домыслы о неприязни художника к Струйскому, что якобы отразилось в созданном им образе Николая Еремеевича, — рассуждает исследователь. — Будто бы юная женщина не могла быть счастлива с таким мужем. Пишут, что в ее лице видится горе, что художник, создавший ее портрет, не может скрыть свою боль за близкого человека. Но в стихах, посвященных Николаем Струйским своей Сапфире, как он называл жену, звучит редкостный по накалу гимн любви и верности их союзу. Страсть Струйского к жене выражалась не только в высоком "штиле". За четверть века супружеской жизни у пары родились 18 детей. Правда, выжили только пятеро сыновей и три дочери".
РУЗАЕВСКИЙ ИЗДАТЕЛЬ
Сохранились старые фотографии, на которых запечатлен дом Струйских. Разглядывая их, понимаешь, что нынешняя школа и правда на него похожа.
Этот трехэтажный дом, построенный по чертежам архитектора Бартоломео Растрелли, Николай Еремеевич обнес изящной металлической оградой. Свой кабинет, где он предавался поэтическим занятиям, Струйский высокопарно величал Парнасом. Потолок парадной залы был украшен роскошным плафоном с изображением императрицы Екатерины II в образе Минервы, окруженной гениями и различными атрибутами высокой поэзии. Роспись плафона — творение художника Андрея Зяблова, крепостного Струйского, который обучался в мастерской Федора Рокотова. Когда крепостной скончался, Струйский даже написал стихотворение "На смерть верного моего Зяблова, последующую в Рузаевке в 1784 году, узнанную мною в Москве". Много позже Петр Вяземский в журнале "Московский телеграф" назвал вирши выразительными, добавив: "Чем стихи эти не стихи?" Правда, это был чуть ли не единственный добрый отзыв о поэзии Струйского в XIX веке.
Была у Николая Еремеевича и собственная коллекция живописи. Особое место в ней занимал портрет Екатерины II, которую Николай Еремеевич чуть ли не боготворил.
Но главной гордостью рузаевского помещика была, конечно, типография. И хотя современники злословили, что Струйскому она необходима, чтобы издавать свои произведения, которые никто не печатает, Николай Васильев считает это мнение ошибочным. "Свои первые поэтические книги Струйский издавал сначала в типографиях Москвы и Петербурга. Хотя некоторые из них потом и причисляли к изданиям рузаевской типографии", — поясняет он.
Напечатанную в Петербурге "Апологию к потомству от Николая Струйского или начертание о свойстве нрава Александра Петровича Сумарокова и о нравоучительных его поучениях. Писана в 1784 г. в Рузаевке" Струйский подарил митрополиту Московскому и Коломенскому Платону (Левшину). В 1788 году выходят "Эротоиды", изданные в типографии Петербургской Академии наук. Этот цикл лирических стихов, посвященных Александре Петровне Струйской, впервые за двести лет переиздал в начале 1990-х годов писатель А.Г. Морозов.
За изданную в 1789 году в типографии И.К. Шнора "Епистолу Ея Императорскому Величеству всепресветлейшей героине великой императрице Екатерине Второй от верноподданнейшего Николая Струйского" поэт удостоился подарка императрицы — бриллиантового перстня. Правда, завистники говорили, что перстень царица прислала поэту с намеком стихов более не слагать. Был намек или нет, но в 1792 году в Петербурге публикуется новое послание Струйского к Екатерине II, по случаю заключения Россией мира с Турцией. Оно считается последним произведением, изданным поэтом за пределами Рузаевки.
Согласно указу императрицы от 1783 года, частные лица получили возможность иметь свои собственные типографии. Созданная Струйским типография стала первой в Среднем Поволжье, появившись на десять лет раньше типографии в Пензе. Не говоря уж о Саранске, в котором первая типография появилась спустя сто лет после рузаевской.
Печатные станки в то время ввозились в Россию из Англии и были недешевы. В копеечку обходилось также обучение мастеровых, заказ шрифтов, красок, дорогой бумаги... Но Струйский не жалел никаких денег. Им овладела идея фикс: книги, изданные в его типографии, должны иметь такой роскошный вид, чтобы их было не стыдно подарить самой императрице.
Первым произведением, опубликованным в Рузаевке, считается стихотворение Струйского "Перстень", навеянное размышлениями автора о подарке императрицы. Увы, известно нам о нем только со слов дореволюционных исследователей. Издание это не сохранилось.
Затем Струйский взялся за свою "Апологию". Книга была издана в изящном переплете зеленого цвета, украшенном золотым орнаментом. Текст отпечатан четким некрупным шрифтом, виньетки демонстрируют искусство рузаевских граверов.
В 1794 году помещик публикует "Письмо о российском театре нынешнего состояния". В 1795-м в рузаевской типографии было издано шесть произведений Струйского, в том числе очередная ода, посвященная Екатерине II. В 1796 году в Рузаевке изданы стихи "К Евгении Сергеевне Долгоруковой", адресованные супруге пензенского вице-губернатора. В типографии Струйского впервые увидела свет "философическая ода" Долгорукова "Камин в Пензе", тепло принятая в Москве и Петербурге. Отпечатал ее Николай Еремеевич безвозмездно, на дорогой атласной бумаге. Князь Долгоруков, называвший произведения Струйского "стихотворным сумасшествием", хоть и воспользовался типографией приятеля, в своих мемуарах ехидно вспоминал, что рузаевский пиит издавал свои стихотворения "денно и ночно", закупал пропасть французской бумаги и вообще тратил на содержание типографии большую часть своих доходов. Чудачеством считал Долгоруков и искренний интерес Струйского к технике издательского дела. Он не понимал, зачем помещику для издания книги нужно изучать законы оптики. Струйский как-то два часа втолковывал вице-губернатору, что сочинения многих авторов сильно проигрывают от того только, что "листы не по правилам оптики обрезаны". Долгорукову было невдомек, что Струйский намного опередил свое время в понимании важности архитектоники книги.
Отпечатанные на дорогой бумаге, украшенные роскошными переплетами издания Струйского уже при его жизни стали библиографической редкостью. Случалось и такое, что Екатерина II дарила рузаевские книги иностранным послам. А когда те выражали неподдельный восторг, императрица отвечала дипломатам, что послы ошибаются, если думают, что книги эти изданы в столице. В ее империи подобные издания печатают в самой глухой провинции. Понятно, что эффект это производило ошеломительный...
УДАРЫ СУДЬБЫ
Екатерина II была кумиром Николая Еремеевича. Биограф Струйского Николай Васильев считает, что все, что исходило от императрицы, было для поэта священно. А кончина Екатерины Алексеевны стала для рузаевского помещика страшным ударом.
Императрица умерла 17 ноября 1796 года в Петербурге. Князь Долгоруков в своих мемуарах описал, как это известие поразило Николая Еремеевича: он слег с горячкой, лишился речи и скончался 13 декабря того же года. Ему было всего 47 лет.
Соседка Струйских, Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева, сама Николая Еремеевича не заставшая и ссылавшаяся на чужие рассказы, писала в своих мемуарах, будто бы рузаевский поэт насильно доставлял к себе всех проезжавших по его землям и заставлял их слушать свои стихи, которые он охотно декламировал. И якобы тех, кто засыпал или слушал невнимательно, рассерженный хозяин отправлял в "тюрьму", устроенную рядом с домом. Внуки Струйского немало потешались, когда в очередной раз слышали легенду о том, что Александра Петровна после смерти мужа выпустила из усадебной "тюрьмы" 300 человек. Бабушку свою они обожали.
Кстати, Долгоруков, с немалой долей иронии писавший о самом Струйском, хорошо отзывался о его вдове. Она и осторожна, и благоразумна. Но судьба обошлась с ней жестоко. Александра Петровна была свидетельницей яркого взлета и гибели своего внука — поэта Александра Полежаева. Его поэтический талант превзошел известность другого ее внука, поэта и композитора Дмитрия Струйского, взявшего псевдоним Трилунный. В поисках поэтических впечатлений он пешком обошел половину Европы. Итог жизни его был печальным: дни свои он окончил в сумасшедшем доме. Там же под конец жизни оказалась и одна из внучек рузаевского поэта. Ее отец, Александр Николаевич Струйский, герой войны 1812 года, ставший персонажем известной поэмы Александра Полежаева "Сашка", отличался болезненной вспыльчивостью и был убит еще при жизни Александры Петровны крепостными крестьянами. Был лишен дворянства и умер в ссылке другой сын Струйских — Леонтий Николаевич, жестоко расправившийся со своим управляющим.
Оборудование типографии Струйского было продано Александрой Петровной Симбирскому губернскому правлению для организации городской типографии. В Рузаевке остались только самые редкие шрифты. Лишь после смерти Александры Петровны их передали в Симбирск. Родственники соорудили рядом с могилой Николая Еремеевича семейную усыпальницу, в которой были погребены Александра Петровна и старшая дочь поэта, Маргарита Николаевна...
Во второй половине XIX века часть земель и пришедшую в упадок рузаевскую усадьбу Струйские продали Пайгармскому Параскево-Вознесенскому женскому монастырю. Дом разобрали и перевезли в обитель для возведения келий. Наиболее ценные вещи Струйские отправили в Москву. Работы Рокотова и все картины русской школы из коллекции Струйского приобрел московский Исторический музей. А в 1901 году обедневшим наследникам Струйского пришлось расстаться и с портретами Николая Еремеевича и Александры Петровны. Их приобрела Третьяковская галерея. В 1925 году часть картин кисти Рокотова, принадлежавших Струйскому, была передана из Государственного Исторического музея в Третьяковку. Именно там в 1953 году поэт Николай Заболоцкий и увидел портрет Александры Петровны, вдохновивший его на создание известного стихотворения. Знал ли он, что от нее самой не осталось и горсти праха? Склеп Струйских был разрушен в 1920-е годы. И на момент создания поэтического шедевра Заболоцкого место бывшего имения обозначали лишь рвы, пруды, старые деревья парка и большой каменный храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы, возведенный сыновьями поэта в 1805 году. Но и его разрушили в 1950-е годы.
Вместе с заведующей музеем рузаевской школы Оксаной Обуховой идем к руинам церкви.
— Здесь ребята постоянно в земле находят то старинную монетку, то деталь дверной ручки или петли, — делится Оксана Обухова и вздыхает: — До сих пор не понимаем, зачем нужно было разрушать храм, простоявший столько лет!
Между прочим, с этим храмом связана история последнего представителя рода Струйских.
До 1926 года в церковной сторожке при храме проживал Михаил Петрович — последний из Струйских. Он вернулся на родину своих предков неизвестно откуда, работал в сельской кузнице, шил сапоги потомкам бывших крепостных своего прапрадеда, играл на ложках. Сплетничали, что он окончил когда-то Казанский университет, а свое имущество прокутил. Учительница русского языка и литературы рузаевской школы № 9 Лидия Константиновна Маненкова вспоминала, как последний Струйский ее, 5-летнюю, держал на руках. Эпизод этот записал географ той же школы Василий Яковлевич Силенок. Он вместе с учениками выяснил, что чуть ли не первой школой в Рузаевке была церковноприходская, открытая как раз в сторожке при Покровском храме. Потом для школы выстроили отдельное здание. А в 1960-е годы было возведено кирпичное двухэтажное здание школы, для фундамента которого использовали камни и плиты и от Покровского храма, и от усадебного дома. Уцелевший старый кирпич из дворца Струйских на правах экспоната лежит в музее рядом с чернильным прибором...
Оксана Обухова не знает имени дарителя чернильницы. Давно это было. Старые учителя помнят, что ее принес кто-то из жителей села. Вот смотришь на тусклую бронзу и думаешь: нет ли знака судьбы в том, что от богатого имения поэта, причисленного к графоманам, сохранился только его чернильный прибор?