ПУШКИНА трогать нельзя!
Трогайте кого-нибудь другого − ПУШКИНА нельзя. Нельзя трогать ПУШКИНА. Слышите? Всех остальных русских можно − его нет. Пихайте Достоевского, пинайте Толстого, наплюйте на Лермонтова, отмахнитесь от какого-нибудь там Тургенева за то, что долго жил вне отечества. Это пожалуйста. Это не возбраняется. А ПУШКИНА не трожьте!
Слышали кто он такой (вернее, что он такое)? Наверняка слышали. “ПУШКИН − наше все”. Во как! А вы хотели его трогать. Нельзя! Потому что Достоевский − это “наше чего-то”. Толстой − “наше чего-то там...” Лермонтов − тоже какая-то там “чевоченка”. А вот ПУШКИН − сразу “все”. А-а-а! Как он их. Тургенев − “наше почти ничего”.
Ну кто ещё? Тютчев, Фет? Чистюли... Замараться боялись. Дворяне, чтоб их... Брезговали. А вот ПУШКИН нет. ПУШКИН с народом. Тютчев − это “наше кое-что”, а Фет, стало быть, − “кое-как” или что-то подобное. Ошибиться здесь не страшно. Любая ошибка с ними − простительна. Нельзя ошибаться с ПУШКИНЫМ. Ошибаться нельзя и... трогать тоже. Стой рядом спокойно и не трогай. Хочешь вон ударь Короленко какого или Успенского Глеба за грудки подержи − они даже не обидятся. Нисколько не возмутятся, потому что будут знать − ПУШКИНА не тронули. ПУШКИН цел. Или вон Гоголя (Гоголя-то мы и забыли. Неудобно получилось.) Гоголя обвините в бродяжничестве, мнительности и прочей слабохарактерности. Попробуйте обвините! И вам ничего не будет. Ничего! Но это при условии, что вы пУШКИНА параллельно не ругнули, а только на Гоголя понесли; вот тогда будьте покойны. Он этого заслуживает. Много сомневался. пуШКИН, тот был уверенный, а остальная эта когорта, она столько понапартачила... У-у-у! Веками не расхлебать.
А у пушКИНА все четко и ясно. Абсолютно все. Блестяще. Все как есть. Везде. В любом месте. С тыла. С боку. С заду (я извиняюсь). Ясность, складность, доступность. Аристотель что писал. Аристотель писал: ясность − прежде всего. Забыли! Измудрились. Аристотель, он не наш, не русский; его не тронем по национальным соображениям. И ещё про Чехова забудем. Просто забудем. Он, может быть, “наше и не все”, но пихать его незачем. Он всем хорош. Не лебезил, не угодничал. Не поучал, как вся предыдущая компания (хочется написать погрубее и жанр позволяет, но ведь не поймут; пишу − компания). Один пушкИН сделал для языка столько, сколько они все вместе взятые и помноженные на восемь. И вот ещё! Не вздумайте говорить, что пушкиН вам не нравится. Никому никогда не признавайтесь, что вы, упаси бог, не л ю б и т е пушкинА. Не делайте этого ни в коем случае! Не умничайте, говоря, что понимаете его значение в русской словесности, но не можете переносить устаревших, теперь уже наивно звучащих, рифм. Зачем вам это нужно!!! Сделайте вид, что вы со всем согласны, а иначе от вас отвернутся не только приличные знакомые, вас бросит даже не умеющая читать и писать любовница. Не рискуйте вы так! Включайтесь в общее хоровое пение разжиревшего в недавние времена пушкиноведения. У него мощный голос. А иначе − берегитесь! Пушкиноведы играют только в одни ворота. Компромисс им давно неведом.
Уйдите от греха. Их же так много... Не цитируйте подряд Есенина, Маяковского, Платонова, Зощенко или Бродского. Вспомните что-нибудь из александра сергеевича. Вверните хотя бы полстроки и вы спасетесь.
Вы будете спасены. Вас не тронут... Простят... Вам ничего не сделают... А я...
А я погибаю... ...погибаю.
Олег Железков