Меня зовут Нес. Хотя правильнее написать так: my name is Ness. Когда я пришла учить английский, мне сразу сказали: придумайте себе английское имя, в группе вас будут звать только так. Придумывать мне ничего не пришлось, я сразу сказала, что меня зовут Нес. Ок, ответила девочка-координатор, и записала к себе в табель мое имя сразу по-английски – Ness. Откуда взялась в конце удвоенная S, я не стала уточнять. Хотя сама для себя внутри я знаю, что меня зовут просто и коротко – Нес. Без всякого свистяще-шипящего удвоения в конце.
Давным-давно, когда я была много младше своего младшего сына, а он в нынешнем году уже получил российский паспорт, бабушка звала меня так, как никто и никогда больше не звал. Она говорила: Нася. При этом немного дополнительно смягчала «с», отчего получалось – Насья. Вообще-то так она меня звала и много позже, когда мне было столько же, сколько моему старшему сыну, а он скоро разменяет третий десяток… Насьей бабушка называла меня всю мою жизнь, все то время, что нам с ней было отпущено прожить вместе. Хотя умерла она не на моих руках, а на маминых. В тот день в Иркутск с концертом приехал Владимир Спиваков, у которого я должна была брать интервью. И мама приехала быть с бабушкой вместо меня. Вместе с головокружительным финалом, которым «Виртуозы…» взорвали зал музыкального театра, я почувствовала, как в сумке дернулся телефон, поставленный на бесшумный режим. Под аплодисменты я открыла телефон-раскладушку. По экрану бежала строчка смс-сообщения: баба Катя умерла…
Так я не взяла интервью у Маэстро во второй раз. Кроме журналистских удач у нас полно журналистских неудач, и ничего с этим не поделать.
А потом я прочитала диалоги со Спиваковым Соломона Волкова и жестокая тьма накрыла мой персональный Иерушалаим, и мой плащ с кровавым подбоем повис окончательной грязной тряпкой на стылом ветру. Дело не в том, что никогда я не смогу взять ТАКОЕ интервью и ТАК. А в том, что оно – ТАКОЕ и ТАК – уже взято. А это уже совсем другая история. История, которую я сама для себя определяю, как «синдром вечно второго».
Вечно вторая – это я. Лишь перешагнув четвертый десяток я посмела признаться самой себе в собственной амбициозности. Многие вещи – такие как карьера, уровень зарплаты, победа в волейбол, в настольный теннис или в шахматы – не волновали меня. Я всю жизнь работала на самых низких должностях в иерархической лестнице и относилась к этому совершенно равнодушно: хоть горшком назови, только в печь не ставь. Но была и у меня ахиллесова пята: если я участвовала в конкурсах, я хотела быть первой. И я становилась первой. Но со второго раза. Никогда за всю мою профессиональную жизнь не случалось так, что я получала первую премию (место, диплом, что там еще может быть первое) с первого захода. Всегда только через год, при повторном испытании. Я во второй раз и участвовала только потому, что год назад заняла почетное второе место. А мне нужно было первое. Зачем? Что это за баг в моей персональной программе? Ну вот так… Или как говорят евреи на своем языке иврите: каха.
Ничего не поделаешь. Ничего не стоит объяснять. Каха.
А вечно второй может только повторяться. Разве он может сочинить что-то свое? «Лучше уж переписывать книги других», как сказал устами одного из героев «Имени розы» Умберто Эко. В моем случае речь идет не про переписывать, а про делать. Буквально. Я делаю книги. И меня зовут Нес совсем не просто так.
И потом, у всякого второго должно быть первое. То, что всегда утешит, если чудо не случится…