Вероника Долина — о чем можно и нельзя было петь в советское время
— Вероника Аркадьевна, когда и откуда в вас возникло желание петь, писать стихи?
— Все природное. Само во мне возникло и складывалось из любви к чтению и понукаемой, но ощутимой своей музыкальности. В четыре года, как было положено девочкам моего поколения, я была отдана учиться музыке. Никакой любви это мне тогда не принесло, но навыки дало. 8—10 лет в музыкальной школе обозначило, что я вполне плаваю в этом пространстве, что я могу шевелить руками, ногами, что я в ней продвигаюсь и ориентируюсь. И к тому же, чему морщились учителя и учительницы, я продвигаюсь очень самостоятельно. Я видела, как люди кругом слушают и слушаются, выполняют заданные программы, и это приносит им успех даже в очень небольшом возрасте. Но у меня с этим проблема. Я человек изнутри другой. Другое все. И в осознанном детском возрасте это было очевидно.
— Какое влияние оказал на вас Окуджава?
— Это была многолетняя до его самой кончины в 97 году история. Она была очень контрапунктная. Он через всю жизнь был чрезвычайно ко мне строг. Но песенки мои он любил. На отдых уезжал с парочкой моих свежих кассет. А писала я в те времена довольно много. Ко мне в те старинные времена с большой добротой отнеслась его жена Оля. Такие были семейные отношения — можно было вбежать с дачи в шерстяных носках, сесть за обеденный стол, показать новые песни, затаив дыхание, смотреть на его новенькую кинокамеру, которую он только что привез из Парижа. Увидеть с изумлением, что новейшими книгами усыпан его письменный стол. Я навсегда себе запомнила очень многое из встреч с Булат Шаловичем. И вообще чрезвычайно много уроков было во всех этих встречах. Например, запомнила его слова, что профессиональный литератор не так любуется собой и громоздит свое за своим, как читает других.
— Как вы относитесь к перепевкам песен Окуджавы эстрадными популярными певцами?
— Совершенно безразлично. Это какая-то часть времени и даже рынка. Я не хранитель его сокровищ и не охранник авторских прав. Существует семья, вдова. Но мне кажется, что любое тиражирование песен Окуджавы — это благо. Это волшебный мед. Это нектар. Это образцы вкуса поэтики, независимого мышления настоящего поэта. Так что кто бы их ни спел, это настолько выше практически 90% того, что сегодня льется на нас из эфира, что из чьих бы уст ни было, лучше пусть звучит, чем замалчивается.
— В одном интервью вы говорите о советских бардах: «Поющий человек с гитарой появился как некая оппозиция официальной власти». Как вот эта оппозиция проявилась в вашей жизни?
— Я написала посвящение Высоцкому «Была еще одна вдова, о ней забыли…» По сей день, около 40 лет этой песне, но ее вспоминают неравнодушные к Высоцкому люди. Это просто были строки о Люсе, маме его сыновей, а не о Марине Влади. Я как бы легализовала, сертифицировала то, что бывают вторые вдовы, и то, что они имеют права не меньше, а чуть ли не больше, произведя на свет детей, генетических продолжателей. Это тоже было маленьким открытием.
Я написала в 80-м году «Не пускайте поэта в Париж. Пошумит, почудит, не поедет». Слово «поедет» да еще в одной строчке со словом «Париж» — это был колоссальный запрет. Это было несовместимо с жизнью. Меня брали за руку в любом городе, в Ленинграде, в вашей Казани, за кулисами и говорили: «Просим вот это не петь. Никакого Парижа». Когда в 81-м году вышла моя первая публикация со стихотворением «Свеча», где есть строка «Для бродячих моряков — маленькое пламя», меня в редакции «Юности», где были либеральные и очень ко мне хорошо относящиеся люди, просили убрать слова «для бродячих моряков». Настолько поэтика отъезда была немыслима в стихах. А я в 84-м году написала «Уезжают мои родственники. Уезжают, тушат свет. Ни Коржавины, ни Бродские. Среди них поэтов нет». Мы же наследники Кукина, который написал: «Ну что, мой брат, грустишь, мешает жить Париж?» Мешает всем, а уж нашим спецсотрудникам как он мешал в те годы! Это теперь не мешает. Кажется.
Видите, сколько политичных тем. Я всегда писала слишком простодушно, чтобы оказаться только у дамской прялки.