Это совсем не равноценно: художник, доктор, агроном и приват-доцент, офицер и коннозаводчик, бухгалтер и адвокат, биржевой маклер и студент, бесконечно трансформирующийся в "маневры-специализе" и "маневры" просто, даже "директор" мыловаренного завода, даже владелец какого-нибудь "рая" на Монмартр - и шофер.
Весь этот безчисленноликий русский Париж, брошенный но одну чашку весов, мячом взовьется к верху, если на другую положить - шофера.
Закаленный в грозу и бурю, широкогрудый есаул, в угоду неприхотливому "другу королей" Ситроену, стоически навинчивающий трехсотую тысячу гаек: "тоняга" - правовед, нужно купающий в бензиновой ванне отъезженное автомобильное колесо у Рено, но не сдавшийся лопоухому всепожирающему чудовищу-жизни и по воскресеньям на дансингах лихо вбрасывающий ни глаз монокль рукой в перчатках ослепительно-белой: действительный статский советник и кавалер, клеющий коробочки у Убигана и даже "выбивщийся в люди" старичок-профессор, подсчитывающий засаленные талончики у многозевного Потэна - все они испепеляются в огне вожделенной одной мечты - стать шофером...
Русские шоферы Парижа - это новая, порожденная божеством, буржуазия, замкнутая таинственная секта, ревниво оберегающая профессорские тайны и в большой недоверчивостью и разборов впускающая неофита в свою среду.
Говорят, что в Париж тридцать тысяч шоферов, из которых тысяча четыре-пять русских. Натуры экзальтированны, поэтического склада, определяют основное количество в пятьдесят тысяч, русским отводя не меньше трети.
Во всяком случаем, русских шоферов в Париже очень много. Берегитесь вслух ругать вашего шофера за то, что он везет вас от Этуали в Пасси через Бастильскую площадь - рискуете получить отповедь на прекрасном, звучном, московском наречии.
- ...Занять?... Душка, да у Ивана Петровича, уже вторую неделю ездить...
- ... Вот дочь выдаю, милая..За богатого выдаю, солидного - шофер он...
- ...Слышали?...Подтяжкин то?...шофер...
- Не может быть!... Черт его знает, ни способностей особенных, ни породы, ни образования... С лица - колода... Везет же людям, ей Богу...
Во всех этих разговорах ( а их вы до-сыта можете наслушаться в воскресенье у русской церкви) много гордости и даже чинства с одной стороны, и почтительности, порой обожания и тайной зависти - с другой.
Целый ряд тягчайщих испытаний - более тяжелых, чем при посвящении в масоны - предстоят талантливому самородку, прежде чем, по-ямщичьи, подмять под себя голы пальто, не положит он неуверенные руки заветный руль.
Всего экзаменов - три: на управление авто, на знание Парижа и на резвую езду между флажками с заездом в очерченный гараж. Самый тяжелый, это второй.
Новичка проверяет экзаменационная комиссия, составленная из лучших знатаков Парижа. Это... старые парижские из презрения извозчики, овеянные романтической дымкой невозвратимого прошлого, медлительные и важные кэбисты. Чугуннолицые, покрытые седым налетом вековым, куски старого Парижа - острой ненавистью ненавидят они кощунственную бессмысленную сутолоку современности и взглядом величайшего презрения окидывают каждого нового адепта ненавистной ими касты.
Упорны старички в своем отрицании нового и не убеждает их не линейка, подтверждающая правильность ответа ни то, что улиц, указываемая ими, давным давно уже срыта или переименована. Им одним ведомы таинственные секреты маршрутов. И не раз, и не два, проклиная прекрасное прошлое, видя как рушится, с такой любовью построенный, замок благополучия, вновь и вновь садится за карту и программные листки упорный кузнец своего счастья.
Но зато потом, когда в результате сложных перипетий, чудодейственная бумажка в карман - какое блаженство ждет редкого счастливца, какая открываются широкие перспективы...
Сегодня вы в Фолибержер смотрите "корону Наполеона" - завтра стоите в очереди у приемных ворот "конструксион механик": - мыловаренный завод может лопнуть, и - плакали ваши денежки; Ситроен, расхотевший оплодотворять Сахару, может начать сокращения; Малая Антанта, наконец, решить блокировать убигановский одеколон. Шофера никогда не подведет его благодарное ремесло. Шесть месяцев в году омывается Париж дождями: нет более заманчивого уголка для влюбленных, чем уютная кабинка такси, освещенная мерцающим бегущими светом уличных фонарей; новые и новые толпы пилигримов поглощает всесветный город. И в счастливой створе всех необходимостей стоить вот это маленькая блестящая машина, бесшумная и ловкая, с предупредительной внимательностью следящая за вами своим ровным спокойным стеклянным взглядом, всегда настороже, всегда готовая к услугам.
- Жизнь шофера - это непрерывная цепь опасностей и приключений - рассказывает мне собеседник мой, коренастый упругий человек с обветренным лицом, бывший моряк, с которым часто встречаюсь в кабачке "дружба шоферов" - на зато и приятно. Будто в шквал крепишь паруса. Дух захватывает. Нет более отрадного и рискованного спорна на суше.
Ах, как памятен мне первый день работы. Страшно. Несешься, будто в дьявольской пляске какой то. И мгновениями - ножом по сердцу, а вдруг мотор испортится или на переднего налетишь или тебя задний, будто все самоубийцы именно под твоей машиной решили покончить расчеты с жизнью...И "ажан" глаза пронзительные, никуда не уйти от них.
Нервы треплются, правда. Бывает, что сидит человек месяца три-четыре, а то и больше, не есть не пить, с себя все продаст, горбом берет. Добьется, наконец бумажку получить. Выйдет день-два поездит и крышка - припадок, смех, слезы, не выдержал. И опять - на завод...
Жаловаться, конечно, нельзя. Заводское свое житье вспоминаю с содроганием. Да как же - встаю когда хочу, езжу, сколько хочу, хозяина над собой не чувствую. Захотел побарствовать - и совсем не выехал. Заработок средний франков пятьдесят-шестьдесят в день, бывает, что и сотняжку хватишь, особенно в дождь. Дождь нашему брату первый друг. Правило мое - никогда в ряду не стоять. Особняком вернее, будто высадились и ждешь. Всегда клюнет...
А живешь так - двадцать в дюжин. Но есть тайный эдакий рассчетец на тринадцатое. И представьте, иной раз оправдывается. Видите, вон за третьим столиком - толстый такой, в дох. Наш компатриот. Вот этому повезло. На частном ездить. Зацепился за двух американок, есть тут такая - мать и дочь. Одной восемьдесят, другой шестьдесят. Года три живут в Америке, потом три в Европе, предпочтительно в Париже. И ко всему прочему обладают прекрасной особенностью - перед отъездом дарить шоферу машину. В этот раз у них чудесный Ролс-Ройс. Видите, улыбается, компатиор-то. Доволен. Личико - в три дня не объедешь. Еще бы, продать такую штуку - сотней тысяч пахнет на худой конец...
Со мной тоже случаи бывали, хоть и не столь космических масштабов. Вот третьего дня две бумажки рванули. Ночью стою - вылетает человек, растрепанный, без шапки, задыхается. Кинул адрес на бегу - молнией, говорить, надо... А у нас ведь лаборатория. Человека то сразу на составные части разложишь - и видно какого он есть гусь. Ну, вижу, дело правильное. Пренебрег законами - лечу, земли не слышу, только машина гудит. Остановился я, выкатился мой наездник и - стрелой к подъезду, не заплатив. Осмотрелся минут десять - выходит он. Дрожит, глаза сияют - "Радость у меня - говорит - большая, сына жена подарила, и я на сына дом поставил против одного большого дела. Вот вам - говорит - за усердие"... Прямо по русски. Ну, я, само собой тоже удачное рождение отпраздновал, два дня гулял, только что выехал.
Вот еще встречи замечательные. Тесно нам на нашей планете, все клином свет сходится. Двести лет назад из Тулы в Рязань караваном шли, а если кто за-границу выбирался - панихиды служили на счастье. А через двести лет, если к тому времени трап на Марс не перекинуть - беда, никуда не уйти будет, ни от кредитора ни от просителя, ни от хорошего знакомого. Везли как-то веселую компанию на трех машинах ехали. Меха,бриллианты, мужики в цилиндрах. Приехали. Расплачивается один. Ко мне подходить, глянул я - и шапку на самый нос надвинул быстро. Школьный товарищ мой и с ним дама - девочкой помню, родители - морская семья тоже - все смехом в невесты мне пророчили. Стыдно мне стало отчего-то. Хоть нашему брату стыд иметь - последнее было... Уже очень неожиданный случай то...
Зато в другой раз вознагражден был. Садится однажды грузный такой куль - сразу машина на-бок. Шуба богатая на-распашку, на голове котелок по специальному заказу - на роту солдат щи варить можно, сыты будут. Соотечественник. Лицо неструганное, кусками. Заказывает "теплые места". Так и говорит "ля шод пляс"... Везу. Среди дороги стучит вдруг, ворочается. Разобьет, думаю кузов в щепы. Оборачиваюсь - лицо красное, сердитое, орет:
- Ля-ля, тру-ля-ля, черномазый черт... Молоко везешь, что ли?... Дай двадцать узлов так тебе и этак... - руками показывает - скорый.
Я остановился - под фонарями ехали - смотрю и слушаю, очень что то знакомое, один только так снасти крепить умел. Вглядываюсь - ну, так и есть. Боцман наш, Артемыч, помню, гардемарином был я и очень уважал его за силу бычью и за великую отечественность языка. Представляете как обрадовался я?
- Артемыч - кричу - ты то кого кладешь то?...
Вытаращился он, засопел, глаза протирает. Вывалился, дверку рванул - стекло вышиб. Стоит, смотрит, плюнул, отвернулся. Поворачивается опять, опять смотрит, да как заревет:
- Ваше благородие, не могу я тому поверить... Без штанов тебя помню...
Отвечает мне, Ваше Благородие, своим ответственным голосом... - и целоваться лезет. Облобызались мы крепко. Пять лет оказывается на Аляске был, золото промывал, цингой болел, голодал месяцами и то ножа не ушел, еле поднялся. Кончил, приехал поразмяться.
- Теперь - кричит - Ваше Благородие, отдай концы!...
Ну и закрутились мы...