Я запутался в этом фабричном при-парижском городке, в густых тенетах улиц, улочек, переулков, тупиков, кривых sentiers, выползавших змеями на замкнутые площади.
Полицейских не было, зеленые таблички на углах домов ничего не говорили, болтливые торговки рисовали мне пальцами сложные узоры выходов, я шел, и снова попадал в тупики.
Безнадежность и тревогу вселяли огромные сараи с большими решетчатыми окнами, закопченными и заплатанными, соединенные цепочками трактиров, высокие горы угля за заборами, грохот, лязг, судорожная дрожь воздуха и трубы, трубы- целый лес труб, словно оголенный буреломом- куда только мог хватить глаз, то высокие и тонкие, как висящие мертвые черви, то короткие, сужавшиеся кверху, похожие на сталагмиты.
Внезапно раздался пронзительно-резкий звук гудка, ему далеко где-то отозвался другой, заревело над самым ухом и через минуту воздух рвали вопли, рев, стоны, урчание, а над всем бился вой сирены- жуткий вой взбешенной тоскующей самки. Казалось, что, объятое смертельным страхом, выло вокруг, сгрудившись тесно, стадо древних чудовищ.
Из-за распахнувшихся ворот выходили рабочие и торопливо рассыпались по рукавам улиц. Краем тротуара шел широколицый плотный человек. Большие глаза, лепленый нос, спокойная, чуть насмешливая улыбка и ленивая походка в развалку как-то выделяли его среди остальных, возбужденных, сутулившихся, резких в движениях. Уверенно я подошел к нему. Он нес букет, держа его в руках неумело, как веник.
- Скажите, пожалуйста, как мне пройти к заставе?
Я не ошибся.
- Замотало вас? Тут – дебри… Вон, прямо пойдете, свернете направо, по над речкой все вверх, вверх, тут вам и будет застава…А вы что ж наниматься ходили?
Мы разговорились.
- Да с…Так вот и несет себя, почтительно и гордо всесильный и милостиво- справедливый царь природы, венец творения, по послушным стезям, доколе, поскользнувшись на чем-то неудобопроизносимом, не шлепнется со своего величественного хода в лужу и не увидит в сем нелицемерном зеркале, сколь он беспомощно-убог, лицом курнос и ряб, и превесьма, вообще, жалок… И, расфилософствовавшись перед лицом правды, не поймет, что вовсе он не хозяин истории, да и история- вовсе не гармоническая связь причин и следствий, а некий чулан, куда господином случаем сваливается всякий хлам, располагающийся в единственном порядке- хронологическом…
Нас вот, в нашем закутке- десять человек русских. По составу, по былым своим качественным признакам- ядро презанимательное и даже, в некотором роде, символистическое. Извольте видеть- известнейший коннозаводчик, редкий специалист дела, миллионер, меценат, эпикуреец и либерал, два офицера, казачек, жандармский генерал, старый эмигрант, бывший эс-дек максималист, бывший провинциальный актер, некий приват- доцент египтолог, этакое мертворожденное дитя в банке, и я. Как видите, представители самых разнообразных слоев, и что же- как ясно иногда чувствуем мы сколь условны и смешаны были в прошлом наши перегородки, и сколь крепка нынешняя наша связь- связь спокойствия и покорности плотов. Больше всего дорога человеку зависимость и спокойствие… Впрочем, все это я- к слову и болтовня моя ни к чему не обязывает. Не хотите ли завернуть к нашему Донону?
- С удовольствием…Простите, а вы кто же такой?
- В предыдущем воплощении, то- есть? Я, батенька, птица полетов невысоких, я- доктор- и он, на ходу сняв кепку, звонко шлепнул себя ладонью по широкой лысине,- самый настоящий эскулап я и есть… Хотя в прошлом чувствовал себя в праве существовать, писал разумные книги, собирался оздоровить человечество и даже в собственном санаториуме на собственные средства содержал два десятка идиотов, стремясь, какого-то дьявола ради, удержать их на сей скучной планете. Да-с…Ну, а после крушения идеалов сладчайших, вышвырнуло меня в родственные земли, к братьям-славянам, где я и зачах. Надо вам знать- народ там былинный, страна Микуль Селяниновичей, культура- понятие чуждое и даже, пожалуй, оскорбительное и лекарь там только тогда хорош, если он и заговор на саблю положить сможет. Лечатся же люди от ушиба козьим навозом, от пореза- по-запорожски- землей с порохом и от всякой прочей хвори- «ракией», лютым спиртным зельем, по вкусу похожим на скипидар. Ко всему- русским практика запрещена. Ну-с, метнулся я туда-сюда, нашел лазейку- «а-а-а»,- говорят- братушка- русь, вот это добро, лечить у нас некого, все, слава Богу, здоровы, а вот землемером можем сделать, земли у нас теперь много, а то- учителем»… Подумал я, подивился, да и поехал эдаким Кирилл-Мефодием просвещать младших братьев в Македонию. Дичь, грязь, глушь- непроходимые. Живут в земле, покрываются овечьим мехом, спят на овчинах есть кроме овечьего сыра, нечего. И нравы- библейские.
Не выдержал я, сбежал. Был рабочим на водных изысканиях, всю Славу-Драву-Мораву вынырял, на железной дороге был стрелочником, торговал газетами в Белграде, в Боснии варил бузу, в бродячем балагане актером был… Потом затосковал, да и голодом извелся, а тут тяга началась- в Париж, там, говорят, ласково принимают, а, главное, никуда уж ехать дальше не надо, разве- домой. Бросил я все и двинулся пешком, без виз. Брел не без приключений, однако, дошел и вот уже год шестеренки обтачиваю…
Мы дошли к какому-то амбарчику и нырнули под затейливую русскую вывеску «Руслан- добро пожаловать!». В низкой большой комнате пар мешался с дымом, стучали стаканы и ложки, вспышками раскатывался смех, сердито выкашливал веселую мелодию неуклюжий, дрожавший от натуги, музыкальный шкаф, раскрасившаяся молоденькая барышня с миловидным и приветливым лицом непонятно-легко порхала от столика к столику. Длинный карандаш, воткнутый в пышную прическу, и четкий частый стук деревянных ее башмаков, делали ее похожей на китаянку. Я заинтересовался букетом, который доктор держал торчком на коленях, придерживая одной рукой, как ребенка. Цветы были чудесные, дорогие, пышные- белые лилии и нежные полевые розы.
Тон нашего разговора был простой, дружески- доверчивый. Я спросил:
- Доктор, простите нескромность и любопытство: после бурных странствий не потянуло ли в гавань?
- О, нет,- ответил он мне со смехом- корабль мой стар, утерян руль и больше всего боюсь я берега- разобьюсь непременно даже о самый мягкий грунт. Тут история другая и, смею заверить, презабавная.
- Расскажите, пожалуйста…
- Хорошо-с… Как изволили слышать- сжились мы крепко, несмотря на разницу «потенциалов»… Дружно, ладно, даже весело… И вот дают нам однажды, в наш закуток, новичка. Высокий человек, худой- скелет, даже страшно. Трепаный какой-то заросший, угрюмый, дикий. Но лицо, сквозь грязь, худобу и кусты- красоты редчайшей. Мы, конечно, по простоте своей- кто, да как, да откудова?- а он молчит, мычит в ответ совсем несуразное. Приставали, приставали- «был- говорит- псаломщиком», больше- не слова не добились. Все как-то он в стороне, косится исподлобья, щетинится, смотрит на всех с подозрением этак- не ударили бы, не обидели бы. Видно, хлебнул перченного. Издерганный весь, разболтанный…
- «Э-э-э, нет- думаю- не тот ты псалом поешь»- и предложил я своим, чтоб не трогали его, будто и нет его совсем, пусть, мол, отдышется.
И, что ж вы думали,- действительно, обжился скоро, подкормился, оделся мясом, незатейливость нашу почувствовал и- замечательнейшим оказался человеком. Добрый, веселый всегда, остроумный, говорит- ну, прямо, иллюминация какая-то, верхушками- тебе бы когда дотянуться, додуматься, отжать- а у него это обыкновенное слово. Рассказчик,- что хотел с нами, то и делал. Бывало, идешь на работу, и думаешь: «ну, что нового сегодня выкомарит Андрей наш Ильич?»… Ко всему- товарищ оказался прекрасный. Складчина на заболевшего- первый он. Не придет кто- летит проведать, подарки несет, вечно с подписными листами, сборами, в заботах. Ну- золото, не человек. Про псаломщика это он, конечно- от стыда, а оказался- титулованный, князь, в прошлом- человек роскошных сфер, но, постепенно дошел до точки, ему-то, ведь, таким всем, переворот лестницы туго дался, эко, траектория-то такая…
Да-а…Так вот и жили… Ну, а потом было так- заскучали. Да уж и друг другу примелькались, воздуху свежего нету, бывает так, осеннее, полосами ходит… И князь наш приумолк. Спрашиваю как-то- а очень он со мной подружился- спрашиваю: что, мол, невесел?- Да что ж, говорит, скучно, оттого и невесело… Помолчал, потом тихо так- не могу, говорит, полгода маринуюсь, тошно мне… Хочется на другого коня поставить…-Что, с завода уходите?...- Да нет, так…- тянет как-то, мутно, не поймешь.
Дальше- новое что-то с князем. На большую смену перешел, выпросился на сверхурочные, праздниками работает. В обед сырку купит пухленького на полфранка, хлебца пожует, тем и сыт… Что, думаю, за чудеса? Раньше удовольствия большого не было- приятелей на последник угостить, а теперь- самы скупой рыцарь… Непонятно…
И вот как-то два дня кряду не является князь на работу. У нас беспокойство. Ну, думаю, таинственные твои дела- делами, а мое дело тоже дело естественное. Может, ты совсем при последнем выдохе, а я присягу давал. Пойду я тебя лечить…
И пошел. Прихожу, стучу.
Открыл я дверь- и обмер…Батюшки вы мои, ангидрит твою перекись марганца, это рабочий-то наш, металлист?... Пробор- будто те корова три дня на обе стороны разлизывала, белье- прямо лампа- молния, фрак, туфли-лодочки, на кровати цилиндр, и монокль на шнурочке- мясником… Фу-ты, ну-ты, Марья Сидоровна, козья дочь!... Аж в пот меня ударило, лысину тру, и назад пячусь, смутился, ничего не понимаю… А он меня подхватил, смеется, тормошит, тискает- очень любит он меня, правда.
- Фокусничай, говорю, фокусничай, будь вот ажаны твое благородное личико чистить…
Ну, сели мы, винца хлебнули, разговорились.
- Затосковал я- говорит- по роскошной жизни, и решил пробиваться в высокие круги. Любил всегда озорство… Да вы сами посудите, доктор: лицом я не безобразен- а красавец, ведь, красавец, говорю я вам- да, не безобразен, говорит, виды всякие видывал, как поется- «на море и обратно», обучался наукам, знаю музыку, владею шестью языками- ну, отчего бы мне у другого шарманщика не потянуть счастья? Да, ведь, доктор, милый, жутко- ведь этак десяток лет пройдет, и не заметишь, а ты все шестеренки обтачиваешь… И потом- смеется- имею я категорическое желание жениться…
- Категорическое?- говорю.
- Ка-те-го-ри-че-ско-е…
- Дайте-ка, говорю, я вам, голубь, рецептик нацарапаю, а завтра пожалуйте к станку…
И ведь- что вы думаете? – так потом и начал: день на заводе, вечером- маникюр и прочий глянец, а там- в вихрь безумных наслаждений под сенью струй…
Ну-с, вот… Чуть не кончились эти полеты печально, и даже трагически, чуть не сожгла себе крыльев бабочка.
Познакомился однажды князь на каком-то балу с каким-то тоже высокородным и- не тоже- богатым шелопаем, племянником известнейшего финансового деятеля,- во многих жилах, ведь, сейчас презренный металл вытеснил голубую кровь- очень славным парнишкой, видал я его потом. Спесивый мальчишка, затылок- на два пробора, губа вниз, а как князь разглядел- куда что делось. Ходит в хвост, каждое слово ловит, в рот смотрит, в оруженосцы просится.
Вот и потащил раз новый Пятница князя в гости к себе. Пышно приняли- раззвонил парнишка дома о новом друге. Познакомился князь с дядюшкой и с дочерью его, единственной кузиной шелопая. Разговорились. А забыл я вам сказать- князь-то- один из лучших был российских пилотов и в войну изрядно отличился. У дядюшки же два сына на войне погибли, один- тоже летчик. Вот, и пошли разговоры. Притащили кипу журналов старых, разглядывают, показывает с гордостью снимки- сыновей своих убитых. Листают дальше, и вдруг, в отделе материалов с русского фронта, находят портреты князя нашего, снимки с полетов, описание ратных его подвигов. Чувства поднялись тут бурные, смешанные, и печаль, и ликование. И внимание, конечно- все князю. Рассказывал потом- «гляжу, и я , и неловко, стыдно, будто что-то украл». Ну, шелопай совсем растворился, дядюшка, умиленный, жмет руки, рассыпается- «рад, мол, и счастлив принять в своих стенах столь почтенного гостя» и прочее. А девушка как глянула в первый раз, так и замерла, не может отвести очарованного взора. Всю сграбастал, по самую макушку.
Ну, и пошло. Стал князь бывать чаще да чаще. Целый переполох там, наверху. Уж и гостей так стали приглашать- на князя. Еще бы- политический эмигрант, русский князь, сохранившийся в столь блистательном виде, героическая личность и обаятельнейший человек, кавалер, ума скептического и тонкого, породы и красоты редкой. Словом, хоть портрет пиши. Звезда. Ну, и у женщин успех, конечно- можете судить.
Но кого полонил беспредельно князь- сказал уж я- это дочь. До полного уничтожения. Да и не удивительно, будь я баба- землю грыз бы… Скрывала, конечно, мучилась, сохла… Дальше да больше, гольфы да лодки, парки да пруды, да лебеди- и у него сердце- не чугунная болванка, подтаивать стала незаметно. Не верил, конечно, верху держал, пребывал в беспечности, у таких и действительно, огнеупорность большая. Но подошла такая крайняя точка, когда задергалась байроническая улыбка, сдавать стала, прорвало ее подпочвенное- тут-то он и закорчился.
И вот однажды сижу я у станка, пищит подлое сверло, душу выматывает. Приостановился оглянулся и испугался. Вижу, с князем неладное. Голову опустил, слезы из глаз, не работает, стоит, покачивается- вот-вот под машину упадет. Подскочил я, подхватил его, вывел во двор, идет покорно, в бесчувствии каком-то. А с ним недели уже две- перемена. Опять отошел ото всех, мрачен, зарос, лицо белое- как щепка, в обед пьет, утром приходит- глаза мертвые, в синяках, ночами себя жжет, тает на виду. Я себя кляну, толкаю- а не могу, уж очень замкнулся он.
Ну, ушли мы тогда с работы раньше. Привез я его домой, уложил. Скверно с ним, бьется, плачет. Тут он и рассказал мне про все, и про ожег, и как ушел и про теперешнее. Вижу, совсем свело парня, на последнем краешке еле держится.
И стал я с того дня при нем- неотлучен. Уговаривал поначалу- советовал: пойти, открыться, что, мол, за позор мозолистые руки?- и слышать не может.- «Боюсь,- говорит,- не малодушничаю, нет, а если отказ- конец мне»…
Не отхожу от него. Знаю, что в таком положении, если на костыль человек оперся, нельзя костыль убирать.
Ну-с, вот чем все закончилось. Едем мы однажды с работы. Грязные, в пиджачках задрипанных, в кепках. Едем трамваем, народ висит гроздьями, висим и мы. С трамваем рядом идет автомобиль, отменная машина, даже засмотрелся я. Не идет- плывет. На повороте- как морж плавниками. Смотрю. Вдруг- дверка настежь бешенно, стекла вдребезги, из машины пробкой какой-то господин, в цилиндре, лицо багровое, глаза- на лоб, сигара в зубах, пляшет, и- к трамваю. Бежит за вагоном, вцепился в князя- отдирает.
Соскочили мы. Гляжу я- князь мой белее извести. Повернулся, ссутулился- этот за ним, цилиндр на сторону, челюсть отвисла, штанина задралась кверху над башмаком.
-Стойте, стойте- кричит- черт возьми…!
Остановился князь, стоит, пошатывается. Спросил тихо:
- Что вам угодно?
А тот обезумел совсем. Палкой о тротуар стучит, цилиндр потерял, вопит:
- Как «что мне угодно?». Как «что мне угодно?». Целый месяц я вас ищу, перерыл весь город, поставил на ноги два министерства, послов засылаю телеграммами, а вы спрашиваете, что мне угодно, а? немедленно ко мне, со мной!...
Князь закусил губы, крепко закусил. Лицо в судороге перекосилось. Потом голову закинул, усмехнулся криво:
- Что вы от меня хотите? Я- простой рабочий…
А тот- в неистовстве полном:
- К чорту, к дьяволу,- кричит, - наплевать мне, кто вы- отцеубийца, грабитель-взломщик или беглый каторжник!...Наплевать!...Мне жизнь моей дочери дороже вашего паспорта, государство взяло у меня двух сыновей, теперь вы отнимаете у меня последнюю дочь!... Как вы смеете?... Немедленно- со мной!...
А тут-народ, ажаны с книжечками, этот мечется- вот-вот удар его хватит. Князь ко мне повернулся.
- Поедемте- говорит.
Запыхтели мы, затрубили, не ехали- над землей легли. Стала машина- вылезли- парк громадный, и вдали- замок, дворец. Колонны, львы. Вошли- тот сумасшедший, через три ступеньки, без шапки, руками гребет, вошли- фу-ты, ну-ты, Марья Сидоровна!... С потолка- хрусталь, радугой поигрывает, паркет полисандровый, по углам- Родены, по стенкам- Рембрандты, не стенки, а заборы… Бежим- конца нет покоям и вот, вижу я, дверь отходит стеклянная, клетчатая, и на пороге- да нет, разве расскажешь?- не девушка- ландыш хрупенький, в кружевах вся, до полу- в пене, за грудь держится, глаза огромные, серые, белокурые волосы- легким дымком, видение чудесное, легкое… Замерла- увидела князя, глаза ширятся- вся в глазах, вся- испуг и восторг, и мука и радость. Не выдержала, вскрикнула слабо, пошатнулась- подхватил я ее, упала бы.
Тот, отец, заметался- «доктора, доктора!»- а я уж орудую- «я, говорю, доктор»… Глазами хлопает он ничего не понимает, совсем растерялся.
Сильнейшее нервное потрясение. Три месяца лежала, боялись за рассудок. Я с завода ушел тогда, лечил, отхаживал. Мне доверили, хоть и был поначалу целый ареопаг светил.
Выходили.
Ну, конец в сказке найдете, как в таких случаях полагается, когда богатырь царевну пробуждает. Был и я, усы в меду мочил…
Многих он из угла нашего на места устроил потом, инвалид был один, солдат- в санаторию отправил и большие деньги в банк положил на него. С остальными, конечно, не то, он очень деликатен, но со мной все советуется- как бы тайком всех обеспечить, весь наш «экип»?
Часто так-то вот выходишь с завода, грязный, злой, свет не мил,- а у ворот два автомобиля стоят и они- сидят, хохочат, как дети малые, ждут. Подхватят всех, так как есть, в прокопченном виде- и к себе…
Вот и сегодня приедут, праздник у них, день ее рождения. Потому-то и цветы у меня… и самому смешно веник этот таскать- улыбнулся он.
Зальце пустело. Задремал угрюмый музыкальный шкаф- до вечера. Барышня убирала посуду с длинных прогнувшихся столов. Я поблагодарил доктора за рассказ и указания, мы сердечно попрощались, пообещав, по обыкновению, еще раз «как-нибудь» встретиться, и разошлись.