Контрабас, Скрипка, Гармонь и Барабан, ради пропитания с приличной выпивкой, ходили по дворам столицы, услаждая слух жильцов превосходными концертами. Скрипка- малый юркий: он был и капельмейстером, и завхозом, и казначеем квартета.
Барабан был огромен ростом, толст и страшно потел. Лицо у него бритое, круглое и доброе до глупости, глаза на выкате, бараньи.
Однажды, когда была нестерпимая жара, с тучным барабанщиком случилось нечто в роде теплового удара: с него бежал пот, как в бане с потолка, он закачался и упал как раз против пивной. Общими усилиями его вволокли в пивнушку и отпоили пивом.
Придя в чувство, он сказал:
-Нет, ребята… в такую жару меня форменный кондрашка хватит: я человек сырой, шея короткая, даже удавиться невозможно. Подемте-ка, ребята, на вольный воздух, например, в Разлив. Все-таки там сосны, песочек, ветерок.
На следующий день, в воскресенье, квартет с утра был в Разливе.
Успех полный: угощали пивом, русской горькой, крестьянской горькой, пирогами, бросали в шляпу медяки. Жара стояла тропическая, за квартетом ездил откупленный мороженщик. Барабан пожирал мороженое, как белы медведь плотву.
Квартет был вполпьяна, барабан от выпивки пошатывался, от мороженого хрипел, как мопс; он весь пылал и, чтобы освежиться, охлаждал мороженым лицо и грудь.
- Ну-ка, товарищ мороженщик, наклади туловище смазать!
И вот они выбрались на лужу, что плюнуло море в сыпучие пески Разлива. Плевый пляж и десятки обнаженных тел, кое-где прикрытых для приличия рукавом рубахи, лифчиком иль просто воздухом.
«Трим-трам-трам-чили-чили-цви»,- настраивалась скрипка, и квартет захлестнул пляж «Дунайскими волнами».
Так как солнце собиралось закатиться, и многие пляжники были выпивши не менее квартета, то в море и на пляже вдруг поднялся пьяный пляс: купальщицы, сцепившись в веселый хоровод, русалочьим кольцом буравили теплую синь воды, мужчины, потрясая животами, как фавны, рыли пятками песок.
Вот отделился от стада брюхатый фавн, бороденка с проседью, он весь утопал в блаженной улыбке и тонким голосом медоточил, подходя к квартету:
- Ах, милые вы, симпатичные!...Труженики наши незаметные!...Не пожелаете ли коньячку? Шустовский, настоящий.
Квартет с наслаждением выпил.
- Конечно, я человек голый,- медоточил фавн, заплетаясь ногами и языком,- между прочим, я на Сенной первый зеленщик, то-есть советский купец, и в Господа веруем!... Пейте, ребята! У меня в песке еще три бутылки, как в тайнике у графьев Шуваловых… Ей-Богу! И что-нибудь спиликайте этакое позаунывнее, чтобы слеза прошибла. Эх, люблю грустить у самого моря, выпивши.
Квартет заиграл «Как родная меня мать провожала». Купец заплакал и выпил коньяку. Его сосед сказал:
- Это вино в тебе плачет, Пров Лукич. Неужели не можешь сообразить, что эта песня комсомольская, нового режима?
Купец перестал плакать, сдвинул брови и крикнул:
-К чо… к чорту! Сыпь другую, русскую!...
Квартет заиграл «Лучинушку» , затем «Не белы снежки». Барабан после пятой рюмки сел и дул колотушкой невпопад. Одноногий гармонист тоже сел, вытянув деревянную ногу к самому морю. Контрабас водил по струнам смычком и носом, голова его моталась, как у мертвого индюка. После седьмой рюмки барабан лег и колотушкой бил по воздуху.
- Барабан!- начальственно крикнул скрипка.- Работай!
Барабан открыл глаза и ударил колотушкой в лоб подползшего купца. Купец пробормотал:
- Дав…бутыл…яку…- повалился на песок и захрапел.
Потом наступил сумрак. Квартет уснул.
Первым проснулся барабанщик. Он долго приводил себя в чувство, удивленно озираясь по сторонам. Луна, песок, вода. Не в силах сообразить, что с ним, где он, барабанщик резко грохнул в барабан. Квартет вскочил. Скрипка оторопело схватился за карман с казной.
- Что за местность?- прохрипел барабанщик.
-Разлив,- ответил гармонь.
- Вот бы выпит…Ночь.
-А вот,- сказал контрабас и откопал в песке целую бутылку коньяку.
Квартет закричал «ура». Квартет был пьян еще вчерашним- хмель крепко всосался в кровь. Быстро разыграли бутылку и еще больше захмелели.
- Никого нет,- меланхолично промычал барабан.- Эх, дачницу бы чахоточную, пудиков на шесть. Я бы ей завернул си бимоль.
- Ваня!- обратился маленький, похожий на гнома, контрабас к величественному барабану.- Ваня, я ужасно купаться хочу…А, Ваня!...
- Купайся.
- Ваня! Ужасно на лодке желательно прокатиться. Я, как будучи моряк, плавал на всех судах: миноносках, броненосцах, подводных лодках. А в ковчеге не плавал…Семь пар чистых…
- Где ты мог, мошкара, на броненосцах плавать?- прохрипел барабан. – Карапузиков нешто берут во флот? Врешь все!
Контрабас обиженно замигал, детское, но дряблое, покрытое морщинистыми складочками лицо его скорчилось в кислую гримасу.
- Ваня- ударил он себя в грудь.- Ты любишь меня, нет? Если любишь, дозволь на твоем барабане поплавать по Балтийскому морю.
- На барабанах только зайцы плавают. Отстань!
- Эх, Ваня, Ваня, друг! – выразительно сказал коротконогий контрабас и заплакал.- Друг ты мой, андел!- вскрикивал он, разуваясь и швыряя штиблеты в разные стороны.
- А на контрабасе можно?
- На контрабасе можно, раз он твой,- сказал барабан и лег.
Гармонист и скрипка спали. Хозяйственный скрипка навалился боком на карман с выручкой, а в правую руку зажал камень на случай обороны. Гармонист положил деревянную ногу скрипачу на горло. Оба храпели.
- Ваня- тянул сквозь слезы пьяный , раздетый до нага контрабас.
- Я сейчас ковчег во всемирный потоп спущу…Я возле бережка проедусь…Ветхий завет учил? Эх, Ваня, друг!...
Он волоком втащил инструмент в воду, залез на него и поплыл, по-лягушечьи загребая воду лапами.
- Руль налево!- кричал он.- Прибавь до полного!- потом запел: «Дивное море, священный Байкал»…
Барабану приснилось двадцать две обнаженных прекрасных купальщицы, будто бы окружили его, смеются, говорят: «Ах, тресните нас колотушкой со всех сил!»- и потащили его в воду.
- Тону, тону!- завопил барабанщик и проснулся.
- Тону, тону!...Ваня!...Расклеилось…
Барабанщик, как колотушкой, ударил взглядом по воде. Там, возле берега, что-то бухтыхало, хлюпало, пускало пузыри. Барабанщик кое-как сдернул с себя брюки с сапогами, но не имел сил встать.
- Плыви к бережку! Вставай на дно!- хрипел он.
- Ваня, у меня контрабас расклеился!... Ваня, тут мелко!...Ваня, андел!...Гриф отскочил, верхняя доска отклеилась, нижняя неизвестно где…утопла…Ваня!...
-Чорт с ней! Склеим,- промямлил барабан.- У меня тоже жена сбежала…Соб-бачья соль,- сказал он, лег и закрыл глаза. Его вмиг окружили двадцать две купальщицы, круглые, жирные,- в каждой по шесть пудов,- и хохотали над ним, киевские ведьмы.
Утром квартет, будто по уговору, восстал ото сна одновременно. Отрезвевшие музыканты пришли в себя и обомлели. Маленький контрабас был совершенно наг, лишь у левой ступни болтались лохмы морской тины. Возле- ни костюма, ни белья. Только валялась верхняя дека контрабаса, да у воды- гриф со струнами. Барабанщик остался без брюк и обуви. У юркого скрипача вся казна была вырезана с карманом вместе, шляпа и скрипка украдены. У гармониста таинственно исчезла гармонь.
Квартет злобно пыхтел, кидая друг на друга зверские взгляды.
К воде- вся, как лебедь, в белом- быстро шла купальщица. По тропинке катил к квартету счастливый мороженщик. Он смачно улыбался и весело прикрикивал:
- Как почивать изволили, ваша честь? А вот свеженького!...