Она, конечно, в первую минуту, не поверила в мой отъезд и весело расхохоталась:
-Oh, mon vieux, c 'est pas possible et surtout tu n'as pas d'argent.
Опять рассмеялась и запела свою любимую песенку:
«Nuit plus douce que le jour
O belle nuit d'amour».
Тогда я молча вынул и показал ей железнодорожный билет, а затем тысячефранковую кредитку.
Лицо ее вдруг сделалось серьезнее, а глаза ласковее, и Люси уже совсем иным голосом спросила:
-Почему же ты не сказал об этом раньше?
- А потому что мне еще хочется пожить на этом свете- вот тебе моя правда.
-А моя правда, мой миленький, ответила Люси, что тебе уже не помогут ни солнце, ни море и пора на кладбище.
Достаточно сказать, что и после этого разговорца окончательно попрощались мы с ней все-таки нежно.
В вагоне я вдруг почувствовал необычайную радость спасения от неминуемой гибели- точно меня из колодца вытащили- и, несмотря на то, что не пришлось прилечь всю ночь- утром, когда возле Марселя засияло далекое бирюзовое море, мне уже казалось, что я поздоровел и оживаю, и что моя petite amie была не умная, уродливая и холодная баба, а весь «роман» такой, что лучше о нем и не вспоминать.
И все-таки вспоминал…
Мало того, увидел на французском календаре, что в один из ближайших дней ее fete, по-нашему сказать- день ангела, я накупил разных пустяков и послал ей в заказном пакете, с таким расчетом, чтобы Люси получила все это как раз на именины.
Конечно, была какая-то надежда на ответ и даже не на простое письмо, а на целую исповедь, после прочтения которой мне станет совсем легко, и радость жизни под горячим солнцем почувствуется еще раз и не будет стыдно думать о женщинах вообще так, как я думал в этот период…
Прошло две недели, затем еще две недели и, разумеется, никакого ответа не последовало…Я почти успокоился, здоровье мое поправлялось буквально не по дням, а по часам,- особой нужды в деньгах не было.
Как я уже говорил, чтобы пережить небольшое волнение, я иногда ходил играть в казино, и мне везло настолько, что я успел заметить, как некоторые из игроков следили за мной и начинали ставить на те же самые номера, только они не всегда делали те же паузы, как делал я, и потому проигрывали.
Незадолго до Нового Года, утром вместе с газетами, мне подали письмо с адресом, написанным знакомым малограмотным почерком Люси.
С волнением я разорвал конверт и прочел несколько фраз извинения за долгое молчание, а затем известие, что сама Люси в январе выходит замуж.
Расчет был ясен, и здесь- на лазурных берегах,- уколоть меня горячей булавкой; однако, это известие о замужестве тронуло меня меньше всего,- я слишком хорошо знал Люси и не сомневался, что если она даже выйдет замуж, то ни ее характер, ни ее отношение ко мне нисколько не переменятся.
Я убеждал себя, что все же в этой женщине проснулось что-то похожее на совесть или просто на вежливость и, если бы мы встретились снова, она бы на десять минут искренне обрадовалась. А это было бы уже много…
Я бережно сложил и положил ее письмо к себе в бумажник. Затем до самого вечера гулял вот здесь по набережной, смотрел на крупные, южные звезды, на ярко-белую пену, освещенную электрическими фонарями, слушал отдаленную музыку и думал, что все же я один из счастливейших людей…
Около восьми часов я, больше по привычке, пошел в казино. Игра только начиналась и возле столов было всего десять-пятнадцать человек. Я сел с левой стороны от крупье, черноусого, необычайно хладнокровного француза. Первые три ставки я проиграл, затем сразу выиграл луидор и поставил его на пятерку,- мне выдали в семь раз больше.
Как и всегда в таких случаях, я сделал паузу и спокойно выкурил папиросу, затем начал играть снова, и в течение нескольких минут из полутораста франков у меня осталось только пять. Я больше удивился, чем огорчился, и старался понять, как и почему это могло произойти.
Вдруг вспомнил, что в бумажнике у меня лежит письмо Люси, хотя не совсем любовное, но все же заканчивающееся фразой: «я целую твои глаза».
Тогда я встал из-за стола и вышел на балкон, висевший над самым морем. Ласковый мокрый воздух обвеял мой потный лоб и точно в самом деле поцеловал меня в глаза. Слева блестела своими огнями Ницца и черными силуэтами вырисовывались пальмы на набережной.
Я вынул письмо Люси вместе с конвертом, разорвал его на четыре части и выбросил в море, шипевшее море…
Затем не торопясь вернулся к столу и поставил свою последнюю пятерку на пятый номер. Мне выдали тридцать пять франков. А еще через несколько минут я вернул все свои деньги и продолжал играть уже спокойно и с паузами.
Конечно, это случайность, но я уверен так же, как и в том, что сейчас разговариваю с вами, что если бы я не выбросил письма, то, конечно, ушел бы без гроша.
Мой незнакомый знакомец вдруг покраснел, взглянул на часы, махнул правой рукой, не назвал своей фамилии, наскоро попрощался и, немножко нагнувшись вперед, быстро зашагал по набережной.