Заводское, так его растак, длинное. Шоссе, начинающееся от Южного моста, ведущего на Кряж, Стошку и к казахской границе с Большой Черниговкой, не говоря о Рощинском с миротворцами и Нефтегорске, тянется к юго-востоку. Идет вдоль всей железки, важно бегущей на Урал и в Сибирь. Там, в конце Заводского, высятся громады цехов РКЦ «Прогресс», где до сих пор, выжив в перестройку, девяностые и начало нулевых, собирают «Союзы».
Заводское было самим собой много лет, испрещенное предприятиями, малыми, большими, средними и, вот ведь, даже секретными. Сколько их умерло, не сумев справиться с рыночной экономикой, сколько превратилось в базы и склады с гипсокартонными офисами? Чересчур много, к сожалению.
Заводское не делалось для людей и никогда не желало таким стать. Пыльное, грязное, снежное и нечищенное, шоссе каждый день издевается над машинами, пытающимися не убиться на нем. Серая неровная лента асфальта изгибается как ей хочется, наплевав логику, СнИПы и постоянные точечные ремонты. Оно пустует ночью, но не один владелец скоростного корыта или прокаченного ТАЗа ни за что не устроит на нем гонку, даже если на бабло. На лечение бибики потратишь больше выигрыша.
Заводское шоссе прекрасно в своих зигзагах и раскиданных как на душу придется адресах. В фурах, стоящих чаще всего не по обочинам, а прямо на проезжей, превращающих две полосы в, от силы, полторы. И если кусок Заводского от Двадцать второго до Земеца еще цивилизован, вплоть до трамваев, то вот в сторону Южного…
Пытаться найти здание номер … бис, не зная всех его хитростей, не имея карты или навигатора, полагаясь на логику и нормальное расположение зданий равносильно моральному самоубийству. О, смотрите, вот номер семнадцать! Значит восемнадцатый через дорогу, да! Фак йеа… тут восьмой, ну… проедем, пройдем еще немного… фак… тут восемь бэ, а там восемь дробь семьдесят пять. Здравствуйте, не подскажете… а-а-а… кто знает таджикский… вы узбек, блин, извините… Ладно, пошли дальше.
Поймать машину? Да бросьте, не выйдет, тут каждый жутко занят и спешит добраться до склада, взяв накладную из офиса и проезжая еще полтора километра вон туда и прямо в поворот. Почему нельзя снять склад прямо на базе, где офис? Хрен знает, может, тупо неинтересно и скучно?
Решили дальше пешком, экономите? Прекрасно. Какой, говорите, номер? Восемнадцать? А начали от моста с Двадцать второго Партсъезда, где восьмой номер был… Отлично. Покрутите головой по сторонам и потом померяйте на Яндекс-картах, сколько пройдете пешком в поисках страшно таинственного восемнадцатого номера, на своих двоих от рынка «Норд» и до… и до «Маяка» с «Мягкой кровлей», уютно прячущихся в тени самого Южного моста. О, вот и он, восемнадцатый, у-вау… Смотрите, дошли!
Катарсис, чего уж.
Но…
Заводское, корявая грязная окраина, бьется настоящей артерией города. Заводское, с его старыми корпусами и новенькими, частенько слепленными из говна с палками, базами со складами, дает городу жизнь. Тут все еще пыхтят остатки производств, катая металлопрокат и сэндвич-панели, выпекая прямоугольники силиката и красного кирпича, брызгается крошкой неудачной выгрузки еще горячее стекло, сладко пахнет сахаром, ненастоящей ванилью и двусменным женским потом кондитерка «Палыча».
Заводское, утыкаясь в Земеца, гудит двигателями самолетов на испытаниях, рвущих воздух с аэродрома авиационного завода, пылит бесконечными гусеницами разнокалиберных грузовиков, выстраивающихся в очередь на гипсовом и кислородном заводах, пробирающихся на огромные склады аппендикса Береговой, шелестит километрами зелени режимного «Авиакора», баюкающего в себя остатки СССР, грохочет стальными грузовыми вагонами, катящимися по своей отдельной ветке еще дальше, к крайним производствам у Самарки, гудит муравейником бывшего ЦСКБ, все делающего и делающего наши ракеты, рвущиеся в космос.
Заводское, устало вздыхая дряхлыми тротуарами, воспитывает уже какое поколение детишек, живущих в нескольких кварталах коричневых девятиэтажек и кирпичных ленинградок Юнгородка. Звенит тележками голубых вагонов на самой первой станции метро, выкатывающимися тут наружу. Звонко откликается вслед ударам мяча на вновь поднимающемся стадионе бывшей ДЮСШОР, качается тополями у красных бывших общаг, тополями, высаженными пленными немцами.
Заводское, такое простое и не красивое, живет настоящей жизнью, пахнущей рабочими руками, лентами производств, сваркой самолетных туш и космических сигар, злыми и цепкими, как репьи, сильными подростками, не спускающими пустых слов и следящих за каждым лишним.
Рабочие окраины, совсем не парадные и такие не туристические, хранят в себе настоящее, то самое, чем Самара может гордиться до сих пор. И даже боевые офисные бурундуки, гнездящиеся по клетушкам офисов вдоль всего Заводского, знают, что продают и считают ни хрена не воздух. А он сам, особенно весной, в майские дожди, прокатывающиеся через кварталы вдоль петляющей узко-старой дороги, пахнет тополиной свежестью. И самой жизнью