Леха приветствует нас в дверях, в своем Кривоколенном. Мы не виделись больше года, но такое ощущение, что расстались вчера. Он проводит нас наверх и хлопает cебя по ляжкам, соображая, что из бухла найдется в доме, а потом идет на кухню и приносит баллон с наполовину замерзшим, заледеневшим пивом. Точным, не знающим сомнений движением руки он ставит баллон в центр стола.
Он начинает рассказывать о том, как наши сыграли сегодня с Латвией (мы с Кротом этого не видели, у нас были дела поважней) – подробно, в деталях, с указанием позиции каждого игрока на поле он пересказывает матч, а потом говорит, что нечеловеская гордость переполняет и будет переполнять его до конца дней с того самого момента, как ЦСКА взял Кубок УЕФА. И мы соглашаемся с ним: да, это круто.
Мы сидим и пьем ледяное пиво. Я смотрю на него, на его желчное, брюзгливое лицо, в котором все как-то падает вниз – и углы жесткого рта, и наружные углы глаз. Сейчас он полулежит на диване и поглаживает живот. Я думаю о том, что ровно шесть лет назад он был первым моим читателем, одним из первых живых сегодня читателей. Читателем того гнусного, псевдо-прустовского, псевдо-джойсовского романчика, сплошь состоявшего из темнот и длиннот. Романчика, за который утонченный Пак морально "въе..ал мне с ноги" и который вызвал у реалиста Савельева глухое неприятие. Леха же поймал меня под локоть и сказал, что текст хорош. И я ощутил чудовищную благодарность.
Я вспоминаю о том, как курсе на четвертом он стал водить нас в "Копакабану". "У нас нет денег", - всякий раз сообщали мы ему, но он тащил нас за собой, всякий раз говоря при этом: "Да пох..., Сереж. Не вопрос". Хозяйка хорошо знала Леху - до такой степени хорошо, что отпускали ему пиво да даже шампанское в кредит - в какой-то бездонный, резиновый кредит.
Кто-то вправе утверждать, что мы самым циничным образом используем его. За то, что он покупает нам пиво, мы слушаем его бесконечные излияния, отвечаем на длинную череду бессмысленных риторических вопросов. И это - правда, это тоже чистая правда.
Леха намного старше каждого из нас. Он чуть ли не старше нас с Кротом, вместе взятых. В общем-то, изрядный бездельник, он, кажется, нашел наконец себя - в причастности к писательскому ремеслу, которое лучше всего позволяет разобраться с нашей окончательной человеческой исчерпанностью, с абсолютным черным "ничто" в конце.
Но вот ведь не за пиво же мы сидим и слушаем его! Я слушаю его за то, что он – это он. Честно. Мне нужны не деньги Лехи, но сам Леха, который без всегда свободных, всегда последних денег - невозможен, непредставим. Его деньги, его пиво – это дрова, это топливо, из которого Леха делает тепло.
Но не с каждым ослом я соглашусь бухать. Не с каждым соглашусь разговаривать серьезно о подлинных причинах, приводящих меня в движение. Не с каждым.
Леха непосредствен, как может быть непосредствен только человек, которому нечего терять. Мне нравятся люди, которым совершенно нечего терять. Мне нужен этот порочный круг вопросов, вот эта метафизическая беспомощность, вот эта "так никуда и непришедшесть". Довольно спорный итог "наполовину прожившего жизнь" человека – нужен мне.
Абсолютное безразличие ко всему, что не относится к общению, к нашему общению вот сейчас – это главное в Лехе. Только "интимная близость" важна – интимная близость мыслей, произнесенных сейчас "вот за этим столом".
Когда едва ли не каждый вечер, обхватив пьяную голову руками, Бойка спрашивал нас своим басом: "Так в чем же смысл того, чем мы пытаемся заниматься, ребята?", в эти самые моменты я любил его. Я говорил ему, что это бессмысленный вопрос, который исключает возможность общего универсального ответа, исчезает сам собой по мере наступления самой жизни, а что касается ответа персонального, то он не поддается выражению. И от Лехи исходил запах человеческого отчаяния, наш общий человеческий запах. Это запах входил мне в ноздри, и я согревался им.
Приходит хозяин квартиры Влад – он тоже ночует здесь. Он ставит на стол два больших баллона "Очаково", мы разливаем кровь нашу по стаканам и ведем очень путаный, с прихотливым течением разговор, который постоянно меняет направление. Леха рассказывает нам, что здесь есть так называемый "внутренний дворик", в котором буквально вчера они с Владом и двумя девицами жарили шашлык. А потом он спрашивает нас, пишем ли мы сейчас "нетленное".
Нет, Крот ничего не пишет, он вообще написал всего лишь один рассказ под названием «Пришлые люди», потом разбил его на несколько рассказов, потом составил из них повесть, потом сократил свою повесть в рассказ. Крот говорит, что он пропил весь свой талант, "прокопирайтерил" его. Разменял на слоганы и рекламные ролики. Копирайтерствовал, между прочим, и Леха. И это он написал гениальный синопсис к моему первому изданному роману "Ноги", о футболе. Ибо Леха слишком понимает футбол.
Это его перу принадлежит, казалось бы, детский слоган "Москва - это ты!". А потом уже пошло-поехало у других: "Петрозаводск - это ты!", "Ханты-Мансийск - это ты!"...
Еще немного ледяного пива – я пью его с удовольствием – и я откидываюсь в кресле, смотрю в окно, за которым нет ничего, кроме чернильной темени. Кажется, там нет ни Кремля, ни Москвы. Эта квадратная комната, этот квадратный стол с прогорклыми пирожками, уставленный заледеневшим пивом, кажется, парят в пространстве, в ледяном и бездушном эфире. Есть только мы и больше никого, и только то, что мы сидим за этим столом, имеет какое-то значение. Мне кажется, что в этой комнате, исключительно в этой комнате рождается… не литература, нет, а что-то еще, гораздо более важное. Я пытаюсь подобрать нужное слово, мысленно щелкаю в воздухе пальцами и подобрать не могу.
С этими людьми не нужно притворяться. Совершенно не нужно торопиться нарушить молчание. Что, они как-то особенно талантливы, исключительны, умны - эти люди? Нет, абсолютно нет. Они вообще никакие. Но зато свои. Это самое иррациональное, самое нелогическое понятие и самое инстинктивное ощущение – "свои".