Прадед Пётр и прабабушка Анисья двенадцать детей родили, да ещё один, младшенький Серёжа, у них приёмный был. Жили не тужили. Не жировали, но и не бедствовали. Пока не грянула коллективизация.
Пётр отказался отдать в колхоз единственную корову – без неё никак, столько ртов попробуй прокорми. В наказание ему отрезали огород под самые окна, забрали лошадь. Корову-кормилицу тоже увели. Раскулачили, словом. Спасибо, что дом оставили и не выслали никуда.
То лихое голодное время не прошло бесследно для большой крестьянской семьи моего прадеда Петра. Один за другим стали болеть и умирать дети – кто в восемь лет, кто в тринадцать…
Бабушка рассказывала, как однажды один из её братьев в горячке лежал, а другой весь вечер что-то увлечённо мастерил. Мать его спать зовёт, а он: «Не могу, я брату клетку построить должен». Мать просит: «Ложись, завтра закончишь», а ребёнок в слёзы: «Мне сегодня надо!».
Еле-еле уложила, а наутро подходит – он стонет и горит весь. Так обоих сыновей в один день и похоронили. Анисья потом себя корила за то, что не дала ребёнку клетку доделать. Почему он так торопился закончить начатое? Предчувствовал, а может, и видел что-то, взрослым недоступное, и по-своему, насколько хватило детской смекалки, пытался оградить от этого брата?
…Когда шестого ребёнка хоронили, кто-то моему прадеду посоветовал выстрогать из осины кол и поставить в ногах умершего во всю высоту могилы. Чтобы, значит, покойник за другими детьми не пришёл. Дикость и невежество, конечно. Да только отчаявшиеся родители за любую соломинку ухватиться готовы были. В то время болела старшая дочь Юлия, думали, что и она не жилец на этом свете. Но Пётр сделал, как научили, – и дети умирать перестали.