"...На следующий день к ней решила заглянуть Кэрэлин Бигсби.
И, как большинство любопытных соседок, она знала.
Что если не стучать, то можно узнать больше..."
"...Мы не можем предотвратить то,
что не предвидели..."
("Отчаянные домохозяйки".)
"Она перегнулась через деревянные перила. Смерила отрешённым взглядом глубину. Длинные, тонкие, кожистые стебли, цветущих прямо у свай причала, лилий. Извиваясь, колыхаясь от мелкой озёрной ряби. Уходили в тёмные, зеленовато-графитовые воды. Пугая, маня и обнадёживая...
Мысли послушно рассеялись и растворились. Она подалась ещё чуть вперёд. Налегла грудью на балюстраду. Ноги расслабились и начали терять точку опоры. Ещё маленько.
И вялое, обессиленное тело перевалится за ограждение. И всё...
Всё. Что случилось. Поломало веру, судьбу. До нижнего основания. Выщербило из сердцевины когда-то невыносимо близких и дорогих людей. Выбило, погасило внутренний свет и погрузило в тёмное остатнее, осколочное бытие. Всё - её надежды и мечты. Выстроенные, выношенные. Но, мертворождённые. Всё: измены и ложь, грязь и низость. Отвращение к другим, к себе, к жизни. Исчезнет! Сразу и наотрез!
Она коротко охнула. Вцепилась в поручни. Осела безвольным кулем на скамью. Холодный пот прошиб от самых пяток. Выступил обильной, бисерной испариной на побелевшем лбу. Ноги вмиг стали ватными. В голове что-то звенело. И шарахалось...
"Ну, ну... Офелия, мать твою... Нельзя же так...", - она, еле слышным шёпотком, сбивая вдохи. Уговаривала, утешала. И корила себя. За минутную слабость. За немощь доверчивого, обнажённого сердца. За мёртвую память - хоронящуюся в таких же гиблых глубинах. Её неспокойной, пожжённой, покорёженной души...
Трясущимися пальцами выбила сигарету из пачки. Прикурила, судорожно затянулась. Прикрыла уставшие глаза. Откинулась на спинку скамьи и замерла, стараясь выровнять дыхание. И унять поднявшийся ужас, заполошное сердцебиение.
"Вот, как чуяла... С вечера, какая-то тяжесть осела... А, с утра стала наливаться свинцом. Безысходностью... А, я, дура, чёт не вняла... Да, и головушка моя забубённая. Не зря разболелась... Да и как - "О Боги мои! Яду мне, яду!"...
Вот жеж, зараза... И когда только вся эта хрень пройдёт. Успокоится. Выйдет... Из нутра моего. Битого, да болезного...", - она притушила и скинула в уличную пепельницу чибарик. Ещё пяток минут укромно посидела, слушая пронзительное многоголосье чаек. Хрустальную пустоту и влажную тишь внутри себя... Страх поредел и спрятался, до следующих каверз. Руки потеплели. Голова просветлела и почти перестала болеть...
Из закоулков полезли обыденные, мелко-хозяйственные мыслишки. Робко, с острасткой. Но, настойчиво...
Жизнь, в который раз, передумала. И начала возвращаться. Убористыми, неуверенными шажками...
"Хороший дом мужики отстроили... Три. Если, с банькой... Не зря я на эту фирму нацелилась...", - она удовлетворённо оглядела свой, сдвоенный, засаженный яблонями, грушами, сливами и прочей кустистой мелочью, участок, - "такие милейшие шалешки получились... Низ каменный, белый. Парит, прям... Верх из бруса, горький шоколад. И ставеньки на окнах, с сердечками прорезными. И горшки с петуньей, красной... Милота...
Берта, на новоселье всё губу кривила - "маленькие, хоть и три... Кряжистые, какие-то. Без полёта. Фантазии... Как у всех..."...
Дура. Как есть дура... Это в Подмосковье, без фантазии - никуда, ни в одно рыло... А, я в деревне живу. Большой, но смирной... Мне шале - в самый-пресамый раз... И у меня, не как у всех. Врёт, сука занозистая и завидущая...
У меня - Шенонсо.... Право слово, Шенонсо..."
Уходить не хотелось. Свежий, пахнущий водорослями, рыбой и свободой, бриз. С озера - витиеватого, с узкими протоками и резной, залесённой береговой линией, с крошечными островками и камышовыми затонами. Нёс стрёкот дальних моторок, тихий шелест волн и успокоение.
"И правильно, что здесь построили... Эти озёра... Они меня. Лечат... Ну, возможно, через провокации и кризисы... Но, значит, так и надо...
Я здоровею. День ото дня... Живу тут всего меньше года. А, перемены. Бешеные...", - она наклонилась и деловито поскребла краску под ногами, на лиственничных досках, - "сказали, сто лет простоит... Посмотрим...
По весне, катер куплю. И эллинг построю... Пора эти просторы осваивать. Говорят, красотища. Немыслимая..."
Она поднялась, расправила затёкшие плечи и спину. И спокойным ровным шагом направилась к дому.
"Вот, Берта, гадюка... Охаила мои домики... Не позову больше. Пусть в своём замке, пряничном. Прохлаждается...", - мысли катились привычно, складно и буднично, - "...надо бы, йогуртницу запузырить. Вот, прям сейчас и займусь. Таисия, как раз, молочко утрешнее принесла... И мультикухню намастрячу... Там такие дивные хачапури можно приготовить. Оказца... Пока ролик смотрела - слюной обтекла... Вечерком - под грузинское..."Вай, вай, слюшай. Откуда такой красивий. Дэвушк..."
В выходные, опять же, девчонки мои приедут... Пирогов напеку. С капустой... И с ягодой. И ватрушек, тоже... Мух звонил. Сказал, к завтрему с делами разгребётся. И прискочит... Боливар мой...
В лес сходим... Подальше... Края все уже облазила и пошерстила... Фотки надо скинуть и разобрать... Чёт там нафоткала, коза брянская... Светуле пошлю... Пусть порадуется. За меня..."
Уже поднимаясь на крыльцо, что-то вспомнила и назидательно проговорила: «...Перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил...».
И добавила, в догон, важно: "Вот, правильно, что такие высокие ограждения на своей пристаньке сделала... Настояла... Пропёрла, этих ослов... Вспотеешь, перелезавши... И двадцать раз передумаешь... Ну, не молодец ли я...".
Улыбнулась и, напевая под нос, - "о, голубка, моя..." - зашла в дом и захлопнула дверь..."