Сирень

Вера зашла в комнату свекрови за утюгом и увидела, что Тамара Николаевна опять развешивает рубашки Дениса. Не глаженые, просто висящие на плечиках по дням недели, и к каждой приколота бумажка: «пн», «вт», «ср». Шкаф стоял у неё в комнате, потому что «у вас в спальне всё равно тесно». — Тамара Николаевна, ему тридцать три года, он сам выберет, что надеть. — У него аллергия, Вера. Полиэстер нельзя. Я смотрю на ярлыки. — У него аллергия на полынь. В августе. На рубашки её нет. Тамара Николаевна не ответила, только поменяла местами голубую и серую, чтобы к пятнице было приличнее...

— Лен, если ты сейчас откажешь, я не знаю, что будет с мамой. Только, пожалуйста, не спрашивай пока почему. Брат позвонил мне в половине одиннадцатого вечера. За двадцать лет я привыкла к его манере разговаривать: сначала жаловаться на жизнь, потом просить денег, а в конце обязательно напоминать, что мы родные люди. Но в этот раз Сергей говорил так, будто за ним кто-то гнался. Он просил четыреста тысяч рублей. Обещал вернуть через два месяца. А когда я спросила, что случилось, вдруг произнёс: — Мама тебе ничего не рассказывала? Странно...

— Ты серьёзно развелась с мужем из-за сапог? Галина слышала этот вопрос уже не раз. Никто не понимал, что за одной обычной покупкой стояли пятнадцать лет жизни, в которой ей приходилось оправдываться даже за самые простые желания. Галине недавно исполнилось пятьдесят пять. Когда-то они с Виктором считались идеальной семьёй. Вместе обустраивали квартиру, растили дочь, ездили на дачу, собирали гостей по праздникам. Он всегда говорил, что настоящий хозяин должен уметь распоряжаться деньгами. Поначалу Галине это даже нравилось...

Электричка в то утро шла почти полная. Май только вступил в права, и весь вагон был дачный. У окна женщина бережно держала на коленях ящик с рассадой, прикрытый газетой. В проходе стояли грабли, обмотанные тряпкой. Подросток в наушниках зажимал между ног лейку и делал вид, что она не его. Все ехали в одну сторону, к своим шести соткам, и в вагоне стояла та тихая, сонная радость, которая бывает только в первые тёплые выходные. Напротив меня сидел мужчина лет пятидесяти пяти. Выцветшая ветровка, резиновые сапоги, в ногах ведро с лопатой...

— Вы только не обижайтесь, но у нас тут совсем другая жизнь. Марина Андреевна не сразу поняла, что ответить. Она стояла в прихожей московской квартиры с дорожной сумкой в руке и смотрела на женщину, которая минуту назад пригласила её войти. — А у нас, значит, жизнь неправильная? — наконец спросила она и сама удивилась своему спокойному голосу. — Я не это имела в виду, — поспешно ответила хозяйка. — Просто Москва — город особенный. Здесь всё быстро, всё дорого. Человек должен соответствовать. Марина Андреевна сняла пальто и повесила его на свободный крючок...