Мужики, бабоньки, соратники. Присядьте. Разговор у нас с Василисушкой вчера был — не для показа. Для своих. Но раз уж вы — свои, расскажу как было. Почти слово в слово. Пришёл я с работы. Руки от холода не чую, сапоги в сенях скинул, в избу вошёл. А Василисушка — у печи. Стоит, кочергой угли шурует, а сама — не о тесте, не о горшках...
Сова летела низом, по-над лесом, по своим ночным делам. Глядь — у избушки Яги огонёк, стук да брань. Присела на жердь, пригляделась. Яга — при луне, в душегрее поверх понёвы. Клюку в сторону отставила, в руках молоток. Доску к доске прилаживает. Забор покосился, половина кольев наземь легла. Капуста в огороде помята, репная грядка вся истоптана...
Слу-у-ушайте, люди добрые! Внимайте, соратники Царства честного! Медная труба поднята. Алый флажок на ветру играет. Вдох набран — во всю ширь груди. Погодите, братцы, с Указом. Прежде о себе слово молвлю. Ибо труба моя нынче звенит перед вами впервые, а негоже глашатаю оглашать, не назвавшись честь по чести...
(потягивается на дубе, зевает так, что слышно на три волости) Мур-р-р… Ну-с, здравствуйте, драгоценнейшие мои. Сова отухала. В дупло полетела, глазами жёлтыми моргать во сне. Хорошо ухала, умница-птица, я её уважаю. А теперь — мой черёд. По цепи златой я к вам спустился — не пешком же, помилуйте, я всё-таки Кот...
Ух-ух... Ночь опустилась на Царство. Сова вылетела из дупла — поглядеть, что при свете дня разглядеть не удалось. Дупло моё — в старом дубе, на самом краю. Свитки по стенам, перо да чернильница, песочные часы на подоконнике — пересыпаются тихо, будто напоминают: время не ждёт никого, даже Сову. Днём я сплю: днём и без меня разберутся, накричат, накопят вопросов...
Ну, присаживайся, милок. Только близко не подходи — я нынче злая. Сон видала. Вещий. И проснулась не в слезах — в ярости, а ярость от слёз, касатик, разница есть: слёзы себя жалеют, ярость дело делает. Слушай, как было. Иду я во сне по Царству. По нашему, Тридевятому — да не по нашему будто. Дома стоят, а окна тёмные, будто хозяева в отъезде навек...
