Антимелодрамы

Галстук пах им. Табаком, одеколоном и чем-то неуловимым – тем, что остаётся от человека, когда его уже нет. Синий, в мелкий ромб. Тридцать лет на одном крючке в шкафу. Узел Утро похорон началось с тишины. Не той, что бывает, когда все спят. Другой. Густой, ватной. Мать сидела на кухне, сложив руки на коленях. Смотрела в стену, будто там показывали что-то, невидимое мне. Чайник давно остыл. – Надень его галстук, – сказала, не поворачиваясь. – Он бы хотел. Откуда она знала, чего он хотел? За сорок лет брака они разучились разговаривать...

В нашем доме теперь идеальная тишина. Её нарушает только ровное, методичное жужжание шуруповёрта за стеной. Иногда мне кажется, он закручивает не шурупы в гипсокартон, а винтики в моих висках. С каждым оборотом – туже. Он узнал в марте. Я не видела смс, не слышала разговоров. Просто в один вечер, когда я вернулась с «корпоратива», который не был корпоративом, он встретил меня в прихожей. Не с вопросами. Не с взглядом. Он стоял на стремянке и сдирал старые обои полосками. Рваными, небрежными. – Что ты делаешь? – голос прозвучал чужим, слишком высоким...

Он стоял на коленях у самого забора, втискивая пальцы в холодную, упрямую землю. Солнце било в спину, а он, казалось, не чувствовал ни его тепла, ни моего присутствия в десяти шагах с двумя стаканами лимонада. Я смотрела, как он что-то шепчет корням нового куста. Упрямая земля Сад был его первым ребенком. Наш дом, коттедж на окраине, он выбирал недолго. «Здесь будет сирень, здесь – пионы, а тут…» – он ткнул пальцем в неприметный угол у глухого забора, – «тут будет что-то особенное». Я тогда улыбнулась, предвкушая розы или магнолию...

В палате пахло антисептиком и одиночеством. Особый запах – сладковатый, лекарственный, с примесью тихого отчаяния. Я вдыхала его восемь лет, но к Аркадию Семёновичу из двенадцатой палаты он прилип, как навязчивая мелодия. Он редко спал. Чаще лежал с открытыми глазами, и губы его беззвучно шевелились. Я знала, какое имя они выговаривают. Не то, что было в графе «ближайший родственник». Имя, которого нет в карточке Работа в хосписе – это ритуалы. Измерение давления, смена капельниц, тихие шаги по линолеуму...

В три ночи дом становится иным существом. Он не спит. Он затаился и слушает. И главный звук в этой новой тишине – едва уловимый скрип дверной петли. Звук, который я начал слышать кожей, даже сквозь сон. Скрип неслышимой петли Я всегда проверял дверь последним. Ритуал. Выключить свет на кухне, поправить кривую вешалку в прихожей, потянуть на себя ручку. Тяжёлый щелчок «Мультилока» был точкой, завершающей день. Без него сон не начинался. Потом, после того, эта точка стала ещё важнее. Барьер между нашим уцелевшим миром и всем остальным...

Белый конверт лежал на пассажирском сиденье. Я не открывал его. Просто смотрел, как косой вечерний луч скользит по углу, высвечивая логотип лаборатории. В горле стоял холодный, плотный ком. Я знал, что внутри. Бумага Я вскрыл конверт не в лаборатории, не дома, а на парковке возле автомойки. Место без памяти, без смысла. Бумага хрустнула. Взгляд сразу упал на жирную, выделенную строчку внизу. «Вероятность отцовства: 0%». Я перечитал. Трижды. Пальцы провели по цифрам, будто это шрифт Брайля, который можно ощутить и понять иначе...

Я вытирал пыль с нашей свадебной фотографии, как делал это каждое воскресенье. Стекло было таким холодным. А улыбки за ним – выцветшими, будто их отдали кому-то на хранение и забыли забрать. И только потом, в кармане её куртки, я нашёл то, что согревалось от тепла её руки каждый день. Это был ритуал. Воскресное утро, дети ещё спят, а я иду с тряпкой по полкам – к книгам, к статуэткам, к рамкам. Моя территория. Мой дом. Моя семья. Всё должно сиять безупречным, предсказуемым блеском. Я подошёл к главной полке в гостиной...

Он раздавался каждый вечер. Ровно в 21:47. Я сначала слышала вибрацию в тишине нашей спальни, потом – шаркающие шаги мужа, уходящего на кухню или в кабинет. И приглушенное: «Алло? Да». Моя жизнь последних месяцев делилась на «до» и «после» этого звука. Ритуал Сначала это было просто пятнышко на обоях. Заметила краем глаза. Потом пятнышко стало трещиной. Девять вечера. Мы смотрели сериал, его рука лежала у меня на колене, но тяжело, как чужая. В 21:46 его пальцы слегка дёрнулись. Через минуту в кармане загудело...

Обещала себе, никогда. Никогда не буду улыбаться вот так, губы растянуты, глаза пустые. Эта улыбка говорила «всё хорошо» так громко, что заглушала любой крик внутри. Мне сорок два. Вчера я поймала её на своём лице. В зеркале. После вопроса мужа. Зеркало в крошках Это началось не с дневника. Это началось с крошек на столе. Я протирала кухонный стол после ужина. Круговыми движениями, будто затирая след. И вдруг моя рука замерла, ладонь лежала на столешнице ровно, пальцы слегка расставлены, мизинец подогнут...

Её голос был первым, что я слышала каждое утро. Тихий, немного хрипловатый после сна. «Алиса, доброе утро». И последним, что звучало в темноте. «Алиса, спокойной ночи». Между этими точками – тишина, которую заполнял только стук моего сердца, механического и беспристрастного, да её одинокие вопросы, повисавшие в пустоте комнаты. *** Я стала членом этой семьи три года назад. Чёрная пластиковая цилиндрическая безделушка, подарок на день рождения. Её дочь, Аня, с облегчением вручила меня: «Вот, мам, будет тебе помощница...

Я научилась читать его молчание. В нём были целые абзацы разочарования, пункты обвинений. Каждое утро, ставя перед ним чашку кофе, я мысленно зачитывала приговор. А потом нашла в мусоре скомканный листок, и все мои тексты рассыпались в прах. *** Свой день я начинала с ритуала. Проверить дневник Машеньки, прочитать замечания, расписаться. У Андрея был размашистый, неуклюжий почерк – буквы лезли за линии, клякса на «ё». «Родители ознакомлены», – и подпись, как скомканная проволока. Последнее время записи стали другими...

Папины руки пахли теперь лекарствами, а не деревом. И он стал хвалить меня за тройки. Раньше за тройки нужно было молчать и смотреть в тарелку, пока он хмурил брови. А теперь он гладил по голове и говорил «умница». Его ладонь была легче, чем раньше. Это было неправильно. Я это знала кожей, спиной, всем своим восьмилетним существом. *** Я принесла из школы дневник, развернула его на странице с алгеброй. Жирная, красная «три». Она расплывалась на листе, как лужа после дождя. Я специально медлила в прихожей, снимала ботинки минуту, две, дышала на замёрзшее окно...