Жизнь Замечательных

Покровители барона Мюнхгаузена – самая несчастливая семья на русском престоле. В основном тексте мы упомянули, что карьеру Мюнхгаузена сломал елизаветинский переворот 1741 года. И тут стоит рассказать о судьбе низложенных покровителей барона. Барон приехал в Россию пажом принца Антона Ульриха Брауншвейгского — жениха Анны Леопольдовны, племянницы императрицы Анны Иоанновны. В 1740 году у пары родился сын Иван, и умирающая императрица объявила двухмесячного младенца наследником. Так Иван VI стал императором, Анна Леопольдовна — правительницей, Антон Ульрих — генералиссимусом, а его протеже Мюнхгаузен — поручиком и командиром элитной роты. Блестящая карьера, казалось, обеспечена. Правление продлилось чуть больше года. В ночь на 25 ноября 1741 года дочь Петра I Елизавета с гренадёрами арестовала всё семейство. Первое время низложенных держали в Рижском замке — и кирасиры полка Мюнхгаузена несли там караул: поручик оказался тюремщиком собственных благодетелей. Потом семью отправили в глушь, в Холмогоры. Анна Леопольдовна умерла там в 1746 году, Антон Ульрих просидел в заточении больше тридцати лет и умер в 1774-м, так и не увидев свободы. А свергнутый младенец-император вырос в одиночной камере Шлиссельбурга под именем «безымянный колодник» и был убит охраной в 1764 году при попытке его освобождения — по инструкции, предписывавшей не отдавать узника живым. Мюнхгаузену на этом фоне повезло феноменально: он вовремя вышел из свиты, отсидел девять лет без повышения — и уехал домой рассказывать байки. Иногда лучшая карьера — та, что не состоялась.

Толстому-Американцу, про которого совсем недавно на нашем канале вышла статья, очень повезло с окружением: он дружил (и ссорился) с половиной писателей золотого века русской литературы. Литература отблагодарила его по-своему — растащила на персонажей. Пушкин вывел его в «Евгении Онегине» в образе Зарецкого — секунданта Ленского, «некогда буяна, картёжной шайки атамана, главы повес, трибуна трактирного». Причём по строкам видно, что писались они уже после примирения: Зарецкий у Пушкина — «честный человек» и «отец семейства холостой» (прозрачный намёк на многолетнее внебрачное сожительство графа с цыганкой Авдотьей Тугаевой, на которой он позже всё-таки женился). Грибоедов в «Горе от ума» не стал даже особо шифровать: «Ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и крепко на руку нечист». Современники узнавали Американца мгновенно. По распространённому свидетельству современников, сам Толстой-Американец на полях комедии поправил только фактическую неточность: в Камчатку не сослан, а «в Камчатку чёрт носил» — сослан-то он никогда не был. Впрочем, говорят, эта неточность графа ничуть не обидела. Лев Толстой, двоюродный племянник графа, знавший его в детстве, «выдал» дядюшке сразу две роли: лихого графа Турбина в «Двух гусарах» («картёжник, дуэлист, соблазнитель; но гусар — душа») и — частично — Долохова в «Войне и мире», с его хладнокровием, дуэлями и картами. А чем именно так запомнился Толстой-Американец своим современникам, читайте в нашей статье.

Читая нашу интересную статью про графа Толстого – Американца, вы могли заинтересоваться таким вопросом: как Толстой умудрился убить на дуэлях одиннадцать человек и умереть своей смертью в своей постели? Отвечаем: парадокс эпохи. Формально дуэли в России были запрещены и карались сурово — вплоть до разжалования и крепости (так говорили про заключение в тюрьму). Толстой прошёл через это лично: за убийство на дуэли офицера Нарышкина его разжаловали в рядовые и заключили в Выборгскую крепость. Схема «подвиг — дуэль — разжалование — снова подвиг» повторялась в его биографии с точностью маятника. Но неформально поединок оставался главным механизмом защиты дворянской чести: офицер, уклонившийся от вызова, рисковал репутацией сильнее, чем нарушитель — карьерой. Поэтому стрелялись все — и как стрелялись! Пушкин, узнав, что Толстой распустил о нём оскорбительную сплетню, готовился к дуэли все шесть лет ссылки: упражнялся в стрельбе и ходил гулять с тяжёлой железной палкой — укреплял руку, чтобы у барьера не дрогнула. Вернувшись в Москву в 1826 году, он послал секунданта к Толстому в первый же день. А самый дикий дуэльный сюжет эпохи — снова про нашего графа: когда друг попросил Толстого быть секундантом, тот, опасаясь за его жизнь, накануне тайком сам вызвал обидчика, убил его в шесть утра и лёг спать. Приятель, заехавший утром за секундантом, узнал, что дуэль, собственно, уже состоялась. Эту историю пересказывал Лев Толстой со слов отца. Эхх... времена и нравы!