Кира приехала в марте, с одним чемоданом и фразой «на месяц, мам». Я поверила. Тридцать шесть лет работаю фельдшером скорой – должна бы уметь отличать правду от обезболивающего. Но когда дочь стоит на пороге с распухшими веками и пакетом, в котором тапки и зубная щётка, – ты не диагност...
Конверт лежал под дверью ателье. Я увидела его утром, когда отпирала замок – плотный, кремового цвета, с синей эмблемой в углу. Подняла, повертела. Обратный адрес: Сасово, Рязанская область, завод железобетонных изделий...
Ключи лежали на ладони – два плоских, латунных, и один потоньше, от подъезда. На кольце болталась пластиковая рыбка. Оранжевая, с облупившимся хвостом. Папа купил её в ларьке у вокзала, когда мне было пять, и нацепил на связку: «Смотри, Кирюха, наш талисман»...
Я насчитала восемнадцать рубашек в корзине, когда вернулась с суточного дежурства. Белые, голубые, бежевые, две в мелкую клетку. Верхняя уже сползла на кафельный пол ванной, и я наклонилась, подняла её и бросила обратно в общую кучу...
Пустые ячейки в мамином фотоальбоме я заметила лет в восемь. Спросила – мама ответила: потерялись. С тех пор я открывала бордовый переплёт сотни раз и каждый раз скользила взглядом мимо пустот. А сегодня, укладывая альбом в пакет для больницы, остановилась...
Я держала чужих детей двадцать пять лет. Каждую смену. Крошечных, красных, орущих. Все – чужие. В шкафчике ординаторской, за стопкой колпаков, лежало бледно-голубое одеяльце с вязаной каймой. Мама связала его, когда мне исполнилось двадцать пять – вдруг надумаю...
