Tetok.net

– Иришенька, доченька, у меня к тебе просьба огромная. Я мешала ложкой остывающий кофе и смотрела в окно. Понедельник, одиннадцатое августа, девять утра. До отпуска в Турции – неделя, чемодан стоял в коридоре наполовину собранный, потому что я начала складывать вещи ещё в воскресенье вечером и не могла остановиться. Двадцать второй раз за двадцать два года мы ехали с Серёжей вдвоём – без свекрови, без детей, без чьих-то детей. Двенадцать дней. Сто сорок две тысячи за двоих, путёвку купили в марте на распродаже...

– Оль, ты в этом году опять до сентября? Лёша сидел на корточках у чемодана и складывал свитера. Свитера на дачу, в мае, потому что «вечером прохладно, а мама говорит». Чемодан старый, синий, с трещиной на молнии. Я его лет десять назад покупала, на распродаже в «Спортмастере». – Лёш. Я тебя спросила. Он поднял голову. Очки сползли на нос, как всегда после душа. – Что спросила? – До сентября ты с детьми у мамы? – Ну Оль. – Он улыбнулся той своей улыбкой, мягкой, домашней, за которую я в две тысячи седьмом так и не смогла на него обидеться ни разу за полгода ухаживаний...

В регистратуре платной клиники сидела девочка лет двадцати пяти, с длинным маникюром цвета мокрого асфальта. Она пробила мой полис ДМС, посмотрела в монитор и сказала: — Анна Игоревна, вас сегодня примет Светлана Анатольевна. Лена Петровна в отпуске до девятого. — Какого девятого? — Сентября. У неё две недели. Я кивнула. Поднялась на третий этаж. У кабинета 312 сидели две женщины, одна играла в телефон, другая листала «Лизу». Запах в коридоре был как во всех клиниках — хлоркой, ароматизатором лимонным и капельку нервами...

Чужой смех в её кухне Лена услышала ещё с лестничной площадки. Женский, грудной, с переливом — и мужской, ниже, тоже не Сашин. Ключ в замке провернулся медленно, будто рука не хотела открывать. В прихожей стояли два чемодана на колёсиках, с бирками авиакомпании. Сверху — пакет «Магнит» с торчащим батоном. — А вот и хозяйка! — донеслось из кухни. — Леночка, заходи, мы чай поставили. Тамара Витальевна сидела за её столом, в длинной домашней кофте, с её чашкой и придвинутой сахарницей. Рядом — Виктор Палыч, отец Саши, листал на телефоне что-то про рыбалку...

— Тань. Я с маминой картой разобрался. Семьсот туда. Я гладила его рубашку. Не юбилейную, обычную, в полоску, в которой он на завод ходит. Утюг шёл по рукаву ровно, я даже шов почувствовала через подошву. — Каких семьсот? — Тысяч. С нашего накопительного. Я подняла голову. Он стоял в дверях кухни в трусах и носках, ещё мокрый после душа, с полотенцем на плече. Сорок девять лет, седые виски, живот появился года три назад, но небольшой. Смотрел не на меня, а на холодильник. — Лёш. С какого накопительного? — Со «Сбера», который зелёный...

Лена выгребла из тумбочки последнюю заначку — три тысячи мятыми сотками — и пересчитала ещё раз. Не показалось. С майских праздников из общего конверта на холодильнике пропало двенадцать тысяч, с её зарплатной карты — ещё пять (она специально проверила выписку), плюс эти три. Ровно двадцать тысяч. При этом Серёжа уже три недели подряд возвращался с дачи без рыбы, хотя удочки таскал исправно. — Ну что, рыбак, — она поставила перед ним тарелку с пельменями, — опять караси не клевали? — Лен, ну ты же знаешь, рыбалка — это не про результат...

Маринка стояла на крыльце свекровиной дачи с тремя пакетами в руках и считала машины. Пять. Шесть, если с соседской «Нивой», которая всегда заезжает «на чаёк». Семь — подъехал серый «Логан» Витиной сестры. А в багажнике у неё с Андреем — два кило шашлыка, ящик минералки, две упаковки куриных крыльев, овощи на салат, арбуз и большой торт-медовик из «Пятёрочки». Чек Маринка не выбросила. Четыре тысячи двести шестьдесят. — Маринок, ты не стой, проходи, — крикнула с террасы Людмила Сергеевна. — Накрывать пора, а у меня руки в тесте...

– Андрей. Ты слышишь, что у них там? Муж не оторвался от газеты. Он читал её на веранде уже час, и я знала – дочитает до прогноза погоды, сложит вчетверо, положит на полку под телевизором. Тридцать лет одно и то же. – Слышу. Музыка. – Это не музыка. Это шансон. В половине одиннадцатого утра, в субботу. – Тамара отмечает что-то. – Тамара отмечает каждые выходные. У неё что, юбилей раз в неделю? Андрей перевернул страницу. Я отставила кофе – остыл, пока я слушала, как за забором хохочут. Хохотали женским...

— Мам, тут чужие тапки. Лиза стояла на пороге дачной веранды, держа в руке чужие растоптанные розовые шлёпанцы тридцать девятого размера. Не её, не отцовские. Светка нагнулась и подняла с пола детскую заколку с божьей коровкой — Лиза свои такие не носила лет с восьми, а ей уже двенадцать. В нос ударил чужой запах. Не их дом пах — чем-то жареным с луком, дешёвым освежителем «морская свежесть» и пелёнками. Светка прошла по веранде в комнату, и сердце у неё рухнуло куда-то в живот. На её диване — её,...

Лену затрясло прямо у купели, когда золовка Рита, поправляя на племяннике распашонку, наклонилась и шепнула — так, чтобы услышали только свои: — Ленуся, ну ты не жмись. Колясочку обещанную мы ждём. Батюшка как раз произносил молитву, младенец заходился криком, свечка капала Лене на пальцы. А Рита смотрела с такой спокойной уверенностью, будто речь шла о хлебе из соседнего магазина. Лена сглотнула. И громко, через всю крестильную, спросила: — А крёстная — это вообще про напутствие? Или ещё про деньги тоже? Батюшка запнулся на полуслове...

В прихожей стояли два клетчатых баула, кофр и пакет из «Магнита». Над баулами — Тамара Игнатьевна, в пальто, с палкой, в новой шляпке. За спиной у Марины на лестнице босиком стояла Лиза в наушниках и смотрела вниз с таким лицом, будто включили кино без её разрешения. — Тамара Игнатьевна, мы вас не ждали. — А я не в гости. Я к внучке. Сын в командировке, девочка в трудном возрасте, ты тут одна с ней — я что, должна сидеть в Подольске и в потолок смотреть? — Андрей знает? — Узнает. Марина достала телефон...

Уведомление выскочило поверх карты «Яндекс.Такси», и Марина успела увидеть только серую полоску с цифрами, прежде чем экран погас. Но Сергей уже держал её телефон в руке. — Маришка, у тебя зарядка где? Сейчас машину вызову, через десять минут у Лёхи быть надо. — На кухне, в розетке у чайника, — она отозвалась из ванной, и голос дрогнул чуть-чуть, на полтона. Она стояла перед зеркалом с тушью в руке и смотрела на свои ресницы так, будто это сейчас самое важное в мире. Тушь была «Мейбеллин», старая, надо бы выбросить, комкуется...