Жуткие истории от Совы.

Дождь лил третьи сутки, и просёлок превратился в липкое месиво. Ноги по щиколотку увязали в серой жиже, но парней это не сильно волновало. На самой окраине, где Алтайский край упирался в глухой сосновый бор, стояла изба бабы Глаши. Старуха почила лет десять назад, а её усадьба превратилась в жуткое, манящее место. У гнилого частокола, прямо в грязи, Глеб схватил за шиворот мелкого Юрку. Тот брыкался, пытался вырваться и густо мазал лицо мокрой землёй. — Пусти, чёрт! — хрипел Юрка, барахтаясь в луже...

Ярость вспыхнула мгновенно. Знойный летний полдень так припёк скотный двор, что воздух, казалось поднимался пар. Васька стоял у забора, глупо разинув рот. Ноги его словно присохли к жидкой грязи, растоптанной коровами. — Ах ты, тварь городская! Отвали от него! — завизжала Нюрка. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в тёмные волосы соперницы. Белая ситцевая кофта Нюрки уже покрылась бурыми брызгами, а лицо шло багровыми пятнами. Глашка в ответ только злобно зыркнула из-под спутавшихся прядей. Она извернулась,...

Летний вечер опускался на сопки быстро, накрывая чащу липким сумраком. Гнус вился плотным облаком около лица, лез в глаза и уши, отчего кожа под кепкой нестерпимо чесалась. Глеб шёл напролом уже третьи сутки, потеряв всякую надежду встретить хоть какую-то тропу или старую просеку. Сапоги тонули во мху, ноги налились свинцом и подгибались от усталости, а пропотевшая насквозь штормовка неприятно липла к телу. Воздух застыл, наполненный удушливым зноем и густым, сладковатым запахом гниющей хвои да прелой травы...

На бревенчатом крыльце старой бани, аккурат под раскидистой дикой яблоней, было шумно и хлебосольно. На углях в железном мангале шкворчал, исходя истекающим соком, свежий свиной шашлык. Крупные куски мяса, перемежавшиеся кольцами сладкого лука, покрывались румяной корочкой и роняли капли жира на раскалённую седую золу, отчего в воздух взмывал умопомрачительный, густой аромат дыма и маринада. На деревянном столе, сколоченном из толстых досок, выстроилась нехитрая, но богатая снедь: гора упругих пупырчатых...

Дарья стояла на коленях в сырой, перемешанной с навозом дворовой грязи, протягивая вперёд дрожащие, испачканные в саже руки. Лицо её, распухшее от горьких слёз, было покрыто тёмными подтёками, а из груди вырывался истошный, хриплый вой, больше похожий на крик раненого зверя. Она уже не чувствовала ни осеннего холода, ни острой боли в разбитых коленях. Все её чувства, вся её жизнь сейчас сжались до размеров старого деревянного сруба посреди двора. Над чёрным зёвом глубокого колодца стоял её муж, Игнат...