Истории с продолжением | ТАТЬЯНА РАЙТЕР

Тамаре было семнадцать, и до суппорта токарного станка она дотягивалась только с ящика. Мастер, которого привезли с заводом из Ленинграда, первым делом сколотил ей другой ящик, повыше. А его мать решила, что такой девушке рядом с её сыном не место. Декабрь 1941 года. Челябинск, Танкоград. Ящик был выше Тамары по пояс, тяжёлый, из-под снарядных гильз, с железными уголками. Она тащила его через цех волоком, упираясь ногами в промёрзший бетон, и ящик скрежетал на весь пролёт. Станки гудели, но скрежет был громче...

Паша вышла за Терентия, родила сына и сама не заметила, как стала ждать с покоса уже не Фрола. На Покров двадцать первого года дверь открылась без стука, и на пороге встал Фрол, живой, из германского плена. Двое братьев и одна изба: Паше выбирать, с кем из них остаться. Он стоял на пороге, высокий, в мокрой немецкой куртке с чужими пуговицами, в обмотках, с котомкой за плечом. Борода у него была уже не золотистая, а пегая, с сединой, хотя ему едва исполнился тридцать один год. Лицо худое, скулы торчат...

Пять лет Паша ждала мужа с германской и каждый Покров ставила для него на стол миску. На шестой Покров свёкор велел ей идти за младшего брата, Терентия. Теперь батюшка отказывается их венчать, и свёкор везёт Пашу в уездный суд: там ей придётся при чужих людях отказаться от Фрола. За столом стало тихо. Марфа держала в руках веретено и не пряла. Лампа потрескивала. Паша смотрела на свёкра и не могла найти ни одного слова. Первым заговорил Терентий. – Я, отец, без её воли не пойду, – сказал он. Он сидел, положив на стол свою покалеченную правую руку, и смотрел на Пашу...

«Жди меня к Покрову», – сказал Фрол, уходя на германскую. Каждый Покров Паша ставила для него на стол миску. Миска так и стояла пустой до вечера. Октябрь 1914 года. Деревня Заозерье, Кадниковский уезд Вологодской губернии. На Покров Паша поставила на стол две миски. Она заметила это, когда уже налила щей в обе. Постояла над столом с половником в руке. Свекровь Марфа сидела у окна с прялкой и смотрела на неё, ничего не говоря. Свёкор Афанасий чинил хомут на лавке у двери. Терентий, младший, ещё не пришёл с гумна...

– Не он, – сказала Ганна командиру в спину. – Это Мирон. Командир остановился у землянки. Обернулся не сразу. – Какой Мирон? – Жук. Старший полицай в Буде. Он ходил на гать, я его след видела. У него сапоги немецкие, с подковками. А через три дня он мне у колодца сказал: не шастай к трём берёзам, утопнешь. При людях сказал. Про три берёзы в Буде никто не знал. Начало повести здесь: – Подковки, – повторил командир. – Подковки у половины полицаев. Немцы их пачками раздавали. А что он тебе у колодца сказал, кто слышал? – Бабы слышали...