Свои и чужие

— За должность пошла, — сказала сноха на весь свадебный стол и засмеялась. — Двадцать четыре года девке, а пошла за деда. Председательшей быть охота. Лида Голубева, только что ставшая Лидой Вороновой, поставила рюмку на стол. Гости за столом притихли. Жених, Степан Ильич, нахмурился и посмотрел на сноху так, что та замолчала. Но слово уже было сказано, и его услышали все. Было это в январе пятьдесят восьмого, в Ключах, большом селе на реке Ольшанке. Лиде шёл двадцать пятый год. Работала она дояркой...

Двадцать посылок лежали в сундуке у бабки Буровой, перевязанные бечёвкой. На каждой стоял лиловый штемпель: «Адресат от получения отказался». А адресатом на каждой была она, Надя Кольцова. Надя стояла над сундуком в пальто и не могла пошевелиться. Посылку сверху она взяла в руки и прочитала адрес, выведенный старательными печатными буквами: «Село Ключи, Кольцовой Наде, ко дню рождения». Было это в марте семьдесят пятого на хуторе Ольховом, в нескольких дворах у самого леса. Наде Кольцовой шёл двадцать шестой год...

В день своей свадьбы Тома Белкина проснулась без косы. Подняла руку к затылку, а там торчали короткие пряди, обрезанные кое-как, у самого затылка. Она села на постели и закричала. Мать, Ульяна, прибежала из кухни с ухватом. Подружки, что ночевали на полу после девичника, проснулись одна за другой и молча смотрели на Тому. Косы не было нигде: ни на подушке, ни под лавкой, ни в сенях. Пропала и голубая лента, вплетённая в неё на ночь. Было это в октябре пятьдесят первого в Заречье, деревне за рекой от села Ключи...

— Не трожь! Это мамина машинка! Оля подбежала к столу и захлопнула крышку «Зингера» так, что Нина едва успела отдёрнуть руку. Иголка звякнула и замолкла. — Олечка, я только подол тебе подшить хотела, — сказала Нина. — Школьный, он же весь обтрепался. — Не надо мне от тебя ничего. — Оля прижала к груди футляр машинки. — Ты нам никто. Мачеха. Нина Орлова встала из-за стола и ушла на кухню. Там она долго стояла у окна и смотрела на паровозный дым над станцией. Было это весной шестьдесят четвёртого в Покровске, нашем райцентре...

— Ты мне, Паша, по закону никто, — сказал муж и не поднял глаз от стола. — Венчание нынче не считается. А в сельсовете мы с тобой не писаны. Прасковья стояла у печки с ухватом в руках. Восемнадцать лет она прожила с Акимом Лыковым. Венчал их старый батюшка в ключевской церкви, ещё до того, как её закрыли. Родила она ему двух дочерей и ждала его всю войну. — Это как же, Аким? — спросила она. — А годы наши куда девать? — А так. — Аким встал из-за стола. — Закон новый, с сорок четвёртого года. Кто не расписан, тот холостой...