Я тобой переболею!

Прошло четыре года. Четыре года, которые оказались не просто прожитым временем, а настоящим путешествием из страны одиночества и боли в страну покоя и счастья. Телефон зазвонил солнечным утром, пока я на кухне допивала кофе и смотрела в окно на наш сад, где Наталья уже орудовала секатором, подрезая розы. У нас тут не сад, а страна роз. Цветов море! —Зоинька! Здравствуй, дорогая! Как вы там? — в трубке прозвучал такой знакомый, такой родной голос Надежды Васильевны. Он, как и прежде, пахнет уютом, домашним вареньем, выпечкой и безграничной душевной теплотой...

Две недели. Четырнадцать дней тишины. Она была не пустой, а наполненной новыми, пусть пока и робкими, смыслами. Я отработала две смены, и снова наступили выходные. Работа стала моим спасением, островком предсказуемости и необходимости, где не было места личным демонам. Они поджидали меня здесь, в квартире. Роман не звонил, не писал. Исчез, как я и просила. И в этой тишине таилась странная опасность. Остававшись одна в четырех стенах, я ловила себя на том, что воспоминания, будто мелкие и настойчивые тараканы, выползали из всех щелей...

Тишина в комнате после его ухода была звенящей. Я лежала, не шевелясь, притворяясь спящей, пока не услышала, как скрипнула кровать под его весом. Он остался. Конечно, остался. Его внезапная ночная забота и «вкусняшки» были таким очевидным, таким детским маневром. Он ждал сцены. Ждал, что я выйду к нему с заплаканными глазами, стану требовать объяснений или, наоборот, умолять его не уходить. А когда получил вместо этого ледяное равнодушие, растерялся. Его мир, где он – центр моей вселенной, дал трещину...

Дверь моей квартиры закрылась с тихим щелчком, отгородив меня от уютного мира Надежды Васильевны и вернув в гулкую, болезненную пустоту моего. Но что-то уже изменилось. Слезы больше не душили, они уступили место странному, холодному спокойствию. То ли это была истощенность после рыданий, то ли тот самый стержень, о котором говорила соседка, начинал понемногу выпрямляться. Я прошла в кухню. Утренние чашки все еще стояли в раковине – его, с коричневым следом на дне, и моя, нетронутая. Рука сама потянулась к ним, чтобы вымыть, стереть следы того рокового завтрака, но я остановилась...

Я захлебнулась этим горьким соленым потоком. Время остановилось, комната растворилась в расплывчатых контурах сквозь пелену слез. Единственным доказательством, что жизнь за стенами этой квартиры все еще идет, был мой телефон. Он жил своей судорожной, навязчивой жизнью. Экран то и дело загорался, разрывая тишину короткими вибрациями — одно сообщение, второе, третье... Роман. Оправдывался. Обвинял. Что-то доказывал. Я видела краем глаза строчки его сообщений, обрывки фраз: «Ты сама понимаешь...», «Я не хотел ранить...

Лучи сентябрьского солнца, настырные и теплые, пробивались сквозь щель в шторах и золотили пылинки, пляшущие в воздухе. Я потянулась, сладко зевнув, и осознала приятную тяжесть в конечностях — сегодня выходной. Полное, безоговорочное право валяться в кровати сколько душе угодно. А завтра... Глубокий внутренний стон. Как же я не люблю работать по субботам и воскресеньям! Но наш медцентр предлагал гибкий график, да и подработка была нелишней. Да и еще... Он находился в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от дома...