Тарвин из клана Всадников

Мать молча наблюдала за сыном. В её глазах - смесь тревоги и решимости. — Ты… ты никогда не рассказывала об этом, — наконец вымолвил Тарвин, проводя пальцами по холодной поверхности арбалета. — Не могла, — тихо ответила она. — Твой отец просил хранить это в тайне до того дня, когда ты сам решишь отправиться к Барьеру. Он знал: рано или поздно ты пойдёшь по его следам... Тарвин поднял глаза: — Почему именно сейчас? Почему не раньше? — Потому что теперь ты готов, — мать встала, подошла к окну, за которым уже сгущались вечерние тени...

Дверь с треском хлопнула — так, что с притолоки посыпалась штукатурка, а мелкая пыль повисла в воздухе. Тарвин остался в комнате один. Сердце сжалось от тревоги, словно его сжала ледяная рука. Он знал: она не послушает. Лина никогда не слушалась, когда речь шла о чём‑то по‑настоящему важном... Тарвин вернулся к столу, опустился в отцовское кресло и погрузился в раздумья. Скрип открываемой двери оторвали его от размышлений - в комнату вошла мать. За эти месяцы в её волосах прибавилось седины, но взгляд карих глаз по-прежнему оставался твёрдым, а спина — прямой...

Тарвин стоял у старого дубового стола, и время, казалось, застыло — словно муха в янтаре. Юноше недавно исполнилось восемнадцать: он только‑только окончил гимназиум, где проявил себя прилежным, вдумчивым учеником. Его пытливый ум жадно впитывал знания — от точных наук до древних преданий. В чертах лица читалась унаследованная от отца твёрдость: прямой нос, чётко очерченные скулы, волевой подбородок. Серые глаза, обычно живые и любознательные, сейчас были полны задумчивости и тревоги. Волосы, светло‑каштановые, чуть вившиеся на концах, он зачёсывал назад — привычка, оставшаяся со школьных лет...