Тарвин из клана Всадников-Принц

Здесь, в этом доме, среди знакомых запахов и звуков, она могла позволить себе быть просто собой — не магом, не бойцом, не упрямой девушкой, бросающей вызов всему миру. Но лишь на мгновение. Потому что где‑то там, за пределами сада, за горизонтом, ждал Тарвин. И её решение — следовать за ним — оставалось неизменным. Она глубоко вдохнула, наполняя лёгкие прохладным ночным воздухом, в котором всё ещё таился едва уловимый аромат роз. Этот запах, знакомый до боли, на мгновение вернул её в детство — в те дни, когда мир казался проще, а страхи умещались под одеялом...

Повернув за угол, Лина нос к носу столкнулась с каким-то типом. Он возник словно из ниоткуда – приземистый, широкоплечий, больше походивший на огромную обезьяну. Если бы он только знал, что его ждёт... Лина выбросила руку вперёд – ладонь раскрылась, и с неё сорвалась молния. Тонкий, почти изящный разряд – но достаточно мощный, чтобы ударить ночного искателя приключений прямо в грудь. Он вскрикнул – звук вышел коротким, сдавленным, - и отлетел назад, врезавшись в стену дома. Глаза его расширились от шока, а руки беспомощно дёрнулись, словно пытаясь ухватиться за воздух...

Получив отказ от Тарвина, Лина в ярости покинула дом Арденов, напоследок хлопнув дверью. Она шла, почти бежала по ночному городу, не думая о том, какая опасность подстерегает её в тёмных переулках. Лина быстро шла по улице – тьма уже окутала город, словно плотный плащ, а фонари лишь кое-где пробивали её копьём дрожащего света. Ветер трепал её волосы, но она не замечала ни ночного холода, ни сырости, ни подозрительных взглядов редких прохожих. Её пальцы искрили – едва уловимо, но ощутимо: крохотные разряды проскакивали между фалангами, оставляя в воздухе запах озона и едва слышный треск...

Мать молча наблюдала за сыном. В её глазах - смесь тревоги и решимости. — Ты… ты никогда не рассказывала об этом, — наконец вымолвил Тарвин, проводя пальцами по холодной поверхности арбалета. — Не могла, — тихо ответила она. — Твой отец просил хранить это в тайне до того дня, когда ты сам решишь отправиться к Барьеру. Он знал: рано или поздно ты пойдёшь по его следам... Тарвин поднял глаза: — Почему именно сейчас? Почему не раньше? — Потому что теперь ты готов, — мать встала, подошла к окну, за которым уже сгущались вечерние тени...

Дверь с треском хлопнула — так, что с притолоки посыпалась штукатурка, а мелкая пыль повисла в воздухе. Тарвин остался в комнате один. Сердце сжалось от тревоги, словно его сжала ледяная рука. Он знал: она не послушает. Лина никогда не слушалась, когда речь шла о чём‑то по‑настоящему важном... Тарвин вернулся к столу, опустился в отцовское кресло и погрузился в раздумья. Скрип открываемой двери оторвали его от размышлений - в комнату вошла мать. За эти месяцы в её волосах прибавилось седины, но взгляд карих глаз по-прежнему оставался твёрдым, а спина — прямой...

Тарвин стоял у старого дубового стола, и время, казалось, застыло — словно муха в янтаре. Юноше недавно исполнилось восемнадцать: он только‑только окончил гимназиум, где проявил себя прилежным, вдумчивым учеником. Его пытливый ум жадно впитывал знания — от точных наук до древних преданий. В чертах лица читалась унаследованная от отца твёрдость: прямой нос, чётко очерченные скулы, волевой подбородок. Серые глаза, обычно живые и любознательные, сейчас были полны задумчивости и тревоги. Волосы, светло‑каштановые, чуть вившиеся на концах, он зачёсывал назад — привычка, оставшаяся со школьных лет...