НЕУДОБНАЯ ЖЕНЩИНА

Первое заседание не принесло ничего, кроме усталости. Судья перенесла часть вопросов. Представитель Стаса ходатайствовал о времени на дополнительные документы. Представитель Анны Ивановны говорил ровно и неприятно, делая вид, будто речь идёт не о жизни, а о сухом имущественном споре, в котором чувства вообще не существуют. Эмма вышла из здания суда абсолютно выжатая и обессиленная. Она думала, что судебный процесс - это когда ты приходишь и, наконец, говоришь правду. Оказалось, что это когда твою...

Юрист оказался человеком сухим, неторопливым и, как ни странно, именно этим внушал доверие. Не жалел, не ахал, не обещал, что «всё решим». Он читал бумаги молча, иногда делал пометки на полях и только один раз попросил Эмму подождать, пока откроется выписка. Она сидела напротив, выпрямив спину, и смотрела на его руки. Длинные пальцы, коротко подстриженные ногти, спокойные движения. Человек, который не играет в спасителя. В её положении это было почти роскошью. Наконец он закрыл папку. «Смотрите. Если квартира досталась вашему мужу по наследству, то сама по себе общей она не считается...

«Про квартиру?» повторила Эмма уже в пустой прихожей. Дверь за Ритой закрылась мягко. И от этого стало особенно жутко. Не хлопок. Не ссора. А вот эта тихая осторожность, будто и тут все боялись не беды, а неудобства. Она вернулась в кухню. Игорь всё ещё сидел, сгорбившись, как мальчишка у директора. «Говори», сказала Эмма. «Я не знаю деталей». «Не ври мне сейчас хотя бы в мелочах». Сын поднял глаза. «Я правда не знаю всё. Только слышал, что квартира была папина. Не общая. Ему она досталась давно...

Игорь сел не за стол, а на самый край табурета, как человек, который не собирается задерживаться. Но уйти было уже некуда. Эмма подняла телефон, перевернула экраном вниз и только после этого спросила: «С какого момента?» «Я не знаю точно. Ну... давно». «С какого момента ты знал?» Сын смотрел на стол. На след от чашки, на крошку у хлебницы, на её красную ручку рядом с тетрадями. Куда угодно, только не на мать. «Года… три… четыре, наверное. Чуть больше». Она кивнула. Медленно, будто фиксировала не слова, а дату в журнале...

Эмма ответила не с первого гудка. Горло было сухим, как после бессонной ночи, хотя ночь ещё даже не началась. «Слушайте внимательно», сказала женщина низким прокуренным голосом. «Я бы молчала и дальше, но уже противно». Эмма молчала. «Ваш муж живёт на два дома уже давно. И к вашей подруге ездит не в гости. У них мальчик. Я соседка сверху. Я это вижу четвёртый год». Слова шли ровно, почти без эмоций. От этого становилось только хуже. Когда человек врёт или преувеличивает, в голосе обычно есть что-то лишнее...

К шести вечера суп уже тихо булькал на плите, а Эмма всё ещё проверяла тетради. Красная ручка скользила по клетчатым листам, пахло укропом, мокрой шерстью от пальто в прихожей и яблочным компотом, который она всегда ставила на вечер. Часы на стене тикали ровно, привычно. Только мужа всё не было. Она сняла очки и посмотрела на телефон. Станислав обычно звонил, если задерживался. Не потому, что был особенно внимателен. Просто за тридцать с лишним лет брака у людей вырабатываются такие маленькие бытовые крючки, на которых и держится весь день...