Рассказы про тайгу и лес

Сорок один год Никифоров знал о соболе всё: где ходит, чем пахнет, почём идёт шкурка. Одна ноябрьская дорога домой показала ему, что самого главного он не знал. Василию Петровичу Никифорову было шестьдесят три года, и сорок один из них он ставил кулёмки. Сто двенадцать штук на путике вдоль Сухого ключа. Каждую он знал, как знают ступеньки своего крыльца: какая просела, какую пора подправить, возле какой позапрошлой зимой прошла рысь. В Кедровке про него говорили коротко: твёрдый мужик. Жена Нина говорила длиннее: «Васю из лиственницы вытесали, а сучки срубить забыли»...

Лёнька первым увидел, что важенка уходит. Она постояла над телёнком, обнюхала его, толкнула мордой в бок. Телёнок попробовал встать. Передние ноги держали, а задние разъезжались по мокрому мху, и он снова ложился. Важенка понюхала его ещё раз, фыркнула и пошла к стаду. Не оглянулась ни разу. — Дед! — закричал Лёнька. — Дед, она его бросила! Дед Тимофей подошёл не торопясь. Он всю жизнь ходил по тундре не торопясь, и Лёнька давно знал: если дед побежал, значит, беда настоящая. Сейчас дед не бежал...

Два года он фотографировал тигрицу, которую никогда не видел своими глазами. А потом метель заставила его довериться её следам. Пальцы у Сергея Ильича не разгибались — он грел их дыханием прямо в рукавицах, стоя на коленях перед фотоловушкой на четырнадцатом километре от кордона. Пятьдесят шесть лет, из них двадцать два в тайге. Он менял батарейки на морозе за минуту, не глядя. Карту памяти вынимал на ощупь. В этой тайге он знал каждый ключ и каждый затёс. Не знал только её. Тигрицу сотрудники заповедника называли Ольга — по ключу, где впервые сняли её след...

Её звали Громогласной, и это имя было заслуженным. Когда она звала, лоси поднимали головы за две излучины реки. Теперь у неё не было имени, кроме того, что придумалось само собой, без слов, как придумывается всё в стаде. Молчунья. Голос пропал прошлой осенью, у солончака. Медведь вышел на неё из ольшаника, и она отбилась — отбилась так, что он ушёл первым. Рана на горле стянулась за зиму в жёсткий белый рубец. Всё зажило. Только звук не вернулся. Вместо трубного зова из груди выходил короткий сиплый выдох, который не слышно было даже в трёх шагах...

Молодой олень повёл сотню голов туда, куда не ходит ни один зверь в здравом уме. Старшие были против. Через неделю стало понятно, кто из них слышал тайгу правильно. Харк услышал их раньше всех. Он стоял чуть выше по склону, там, где ветер выдувал снег до бурой травы, и держал голову неподвижно, повернув её к югу. Сначала пришёл низкий гул. Потом поверх гула прорезался визг — короткий, злой. Пилы. Ему было четыре года. Для вожака мало. Он знал это лучше, чем кто-либо в стаде, и потому слушал дольше, чем нужно, будто хотел вытянуть из звука что-то ещё...