Садовник графини Орловой

Утром оранжерею открыли не для хозяев. Дверь распахнули до того, как Павел вышел на крыльцо. Матвей повернул большой ключ, Фекла стояла рядом без связки на поясе, Наталья держала шкатулку с письмами, Дуня сидела на лавке у стены, завернутая в чужой тулуп. Дворовые подходили осторожно, будто их звали в господскую комнату, где за неправильный шаг можно лишиться хлеба. Ночь почти никто не спал. В людской спорили шепотом, на конюшне Егорка дважды пересказывал, как нашел страницу, и каждый раз добавлял меньше, чем хотел, потому что правда уже не нуждалась в украшениях...

Павел хотел отправить Феклу из дома до утра. Не выгнать громко. Не избить, не отдать приказчику, не запереть. Просто "удалить от ключей", как сказал Ивану Терентьевичу. Слово было чистое, почти милосердное. Фекла даже оценила: господа умели мыть руки словами. Она не стала ждать утра. Вечером, когда гроб графини уже вынесли в церковь, Фекла вошла в малую столовую и положила связку ключей на стол. До этого она час сидела у себя на сундуке и перебирала связку в темноте. Каждый ключ знал ее пальцы лучше, чем многие люди знали ее лицо...

Северный пролет открывали утром. Не тайно, не ночью, не по приказу одного человека. Пришли Павел, Наталья, отец Лаврентий, Иван Терентьевич, Дуня, Матвей, Фекла и несколько дворовых, которые уже видели достаточно, чтобы их молчание стало ложью. До оранжереи шли молча. Впереди Егорка нес фонарь, хотя уже светало: после ночной вырубки никто не хотел входить под стекло только с утренним сумраком. За ним Иван Терентьевич держал папку под полой, чтобы не намокла от мокрого снега. Наталья несла шкатулку...

Феклу допрашивали за тем же столом, где утром читали последнюю волю. Только теперь на столе лежали не печати графини, а чужая кожаная папка, клочок инвентарной книги, лента Арины, выписанное отцом Лаврентием место из приходской книги и жестяная трубка. Бумаги, которые столько лет были спрятаны в земле, церкви и страхе, наконец лежали рядом и потому казались опаснее оружия. Матвей стоял у стены и не садился. Ему предлагали место дважды: Наталья взглядом, отец Лаврентий шепотом. Он отказался. Сидеть...

Матвей вышел из оранжереи с письмом графини в руках и положил его на снег. Не бросил. Положил бережно, как кладут вещь, которая виновата не в том, что сказала, а в том, что опоздала. Во дворе были люди. После ночной вырубки и письма графини дом уже не мог притворяться, будто все решают в малой столовой. Дворовые стояли у крыльца, кухонные у черного хода, конюхи у ворот. Наталья вышла без шали и сразу замерзла, но не ушла. Павел стоял на ступенях. Бармина рядом не было, и от этого его присутствие чувствовалось сильнее...

Письмо графини было не красивым. Фекла боялась именно красоты: поздних слез, нежных слов, просьбы простить, будто мертвая барыня имела право еще и просить. Но Варвара Сергеевна даже перед смертью писала сухо. Бумага была хозяйственная, строки ровные, только к концу буквы начинали падать. Фекла вскрыла пакет в комнате покойной. Графиня лежала уже в гробу при свечах, лицо ее было спокойным до неприличия. Наталья стояла у окна. Матвей у двери. Павел не пришел. Он сказал, что не будет участвовать в очередном представлении ключницы...