Рассказы

Катя поймала себя на странной привычке: открывать телефон не потому, что пришло сообщение, а чтобы ещё раз посмотреть на его фамилию в приглашении. Андрей Левицкий. Сухая подпись под электронным пропуском в посёлок, где ворота открывались по коду, камеры следили за каждым гостем, а дом у Леры стоял не “в пригороде”, а будто отдельно от мира. Катя бы и не поехала туда, если бы не случайная встреча на выставке. Та самая, неловкая, когда человек из прошлого улыбается так, будто вы вчера расстались, а не пять лет назад перестали переписываться...

У правления колхоза в тот день было шумно — как всегда с утра: кто курит, кто спорит про солярку, кто ругает погоду так, будто она специально назло. И тут из-за угла вылетела рыжая дворняга. Не щенок, не “лапочка”, а обычная поселковая псина: ребра угадываются, хвост метёлкой, уши в разные стороны. Она пронеслась прямо к людям и залаяла так, что разговоры оборвались. — Опять эта… — председатель поморщился и уже поднял руку, чтобы отогнать. — Чего разоралась? Дворняга не отступила. Она делала шаг...

В блокадном Ленинграде самым важным предметом иногда становился не хлеб и не деньги. А ключ. Обычный ключ от двери — такой, который в мирное время лежит в кармане и не имеет никакого веса. А тогда он мог решить, кто доживёт до вечера. На Большой Подьяческой жила Вера Николаевна с мамой. В квартире был кот Максим — домашний, городской, не дворовый “бойцовый”, а тот самый, который в нормальной жизни спит на подоконнике и обижается, если его долго не гладят. Ещё был попугай Жак, которого дома звали Жаконя...

Я почти успела. Вот это обиднее всего: не “опоздала безнадёжно”, не “сама виновата, проспала”, а именно почти — когда до двери остаётся метров двадцать, и ты уже видишь, как люди внутри самолёта раскладывают куртки, как кто-то в проходе суёт чемодан на полку, и кажется, что сейчас ты просто протиснешься, выдохнешь и всё. Табло мигнуло красным, будто специально дождалось моего рывка: ПОСАДКА ЗАВЕРШЕНА. У стеклянного рукава стояла стюардесса. Лицо не злое и не доброе — такое, какое бывает у человека, который весь день вежливо говорит “нет”...

Тропа появилась из тумана так, будто её только что дорисовали. Елена шла за инструктором по узкой горной дорожке, ступая по хрупкой корке ночного льда, и вдруг заметила, что слева, между кустами можжевельника, проступили светлые полосы – влажная глина, вытоптанная ногами. Ещё минуту назад там была сплошная трава. — Стойте, — сказала она. — А этой тропы раньше не было? Инструктор, Егор, замедлил шаг, обернулся. Солнце только собиралось вылезти из-за хребта, небо вспухало бледно-розовым, дыхание у всех парило в холоде...

Вечер выдался таким, что хотелось просто лечь лицом в подушку и исчезнуть. Марина швырнула сумку в угол прихожей, с трудом стянула туфли и осталась стоять, уцепившись за дверной косяк, будто квартира ехала, а она — нет. — Опять? — послышался из кухни голос отца. — Или сегодня мир всё-таки рухнул окончательно? — Рухнул, — коротко ответила она. — И меня под него приплюснуло. Отец выглянул из-за дверного проёма. На нём был привычный фартук с выцветшими лимонами. — Иди сюда, конец света отметим, — сказал он и снова скрылся на кухне...