«ИСТОРИИ ДРУЖБЫ И СПАСЕНИЯ»

В Эрмитаже работают больше пятидесяти сотрудников, у которых нет ни одного диплома, зато есть личный паспорт с фотографией, и двадцать километров подвальных коридоров в полном распоряжении. Это коты. Их кормит и лечит музей, за ними следит личный ветеринар, а у их пресс-секретаря — да, у котов есть пресс-секретарь — берут интервью чаще, чем у иных академиков. Началось всё не с Эрмитажа. И даже не с кошек. Царский заказ из Казани В начале XVIII века Пётр I привёз из Голландии кота по имени Василий и поселил его во дворце — ловить мышей...

Июнь, залив у берегов Квебека. Небольшая лодка исследовательской группы GREMM покачивается на волне. На мониторе — привычная картина: стая нарвалов движется в серо-зелёной воде. Учёные ведут плановый мониторинг, записывают координаты. И тут один из них присматривается к экрану. Среди серых силуэтов — один белый. Совершенно белый, как мел. Не нарвал. Идёт вровень с остальными, ныряет в том же ритме, держит дистанцию так, как держат её члены группы. Стая не паникует. Не рассыпается. Как будто так и должно быть...

1999 год. Штат Теннесси, юг Соединённых Штатов. К воротам слоновьего приюта подъезжает фургон. Внутри — пожилая цирковая артистка по имени Ширли. Двадцать с лишним лет по аренам, затем зоопарк в Луизиане, а теперь — долгожданная пенсия. Серая великанша спускается по трапу медленно, как пассажирка круизного лайнера после очень долгого плавания. А в соседнем загоне начинается хаос. Хобот к хоботу Дженни — другая обитательница приюта — вдруг пришла в неистовство. Толстокожая леди ревела, била ногами в ограду и отчаянно тянула хобот к новенькой...

Вот сцена, которую вы, скорее всего, знаете лично. Вы зовёте собаку. По имени. Уверенно. Раза три. Пёс поднимает голову, смотрит на вас — и остаётся лежать. Потом открывается дверь, входит муж — или папа, или старший ребёнок, кто угодно — и пёс срывается с места, виляет хвостом так, что едва удерживает равновесие, и почти плачет от радости. Вы кормили. Вы гуляли. Вы расчёсывали этот хвост полчаса назад. А он — главный. Обидно. И совершенно непонятно. Но у питомца своя логика — чёткая, последовательная, без исключений...

Утро началось не с будильника. С шороха у забора. Сотрудница центра реабилитации открыла боковую дверь и остановилась прямо на пороге. У низкой ограды, в четырёх шагах, сидела лиса: рыжая, ухоженная, с белой отметиной на правом ухе. Рядом в траве — трое. Лисята месяца полтора от силы, пёстрые, пузатые. На человека не обращали никакого внимания. Лиса смотрела прямо на неё. Не убегала. Не скалилась. Просто — смотрела, как смотрят на знакомых. Сотрудница замерла. Они стояли так несколько минут — человек на пороге и зверь у ограды...

Минус сорок два. Алтайская степь — белая и молчаливая, как будто вся планета разом застыла. Байкал потерял упряжку трое суток назад. Буран был такой, что снег летел не сверху вниз — горизонтально, прямо в морду, в глаза, в лёгкие. Потом тишина. И ни одного знакомого запаха. Сибирский хаски создан для холода: двойная шерсть выдерживает минус шестьдесят — это не метафора, это биологический факт. Лапы устроены как снегоступы, обмен веществ разогнан природой до предела. Но трое суток без еды, без стаи, без движения — уже не физиология...