подборка 4

Каких дел он мог бы сейчас натворить, оказавшись у собак, Манук и не думал. И что ему сейчас меньше всего надо было соваться к собакам. Отдышаться бы сперва где нибуть в уголке. Но ему нужно было хоть какое то живое существо рядом, что бы ему можно было рассказать, как ему сейчас тошно и паршиво. Раздавленный бедой, Манук был готов искать утешение даже у собак. В своих бесцельных скитаниях по лесу Манук набрел на обширную просеку. В своем желании уничтожить всех волков лавийцы основательно вырубили вековой лес. Манук то и дело натыкался на пеньки и не вывезенные стволы, которые так и оставили гнить в лесу. Столько стволов было не реально вывести сразу. Огромное количество срубленных деревьев осталась лежать там, где упали. Мануку стало вдруг так горько и обидно от увиденного. Он обнажил клыки и глухо зарычал. Он так привык к этим величественным соснам. И каково было видеть их лежащими просто так на земле. Несдобровать бы сейчас тому, кто решился бы. Сунуть на вырубку свой нос. Сколько же деревьев, живых и здоровых убили просто так, из за своей прихоти и желания отомстить. Деревья то в чем были виноваты. Манук прошелся вдоль очередного сваленного дерева, и учуял в земле что то железное. И точно под деревом лежал развороченный волчий капкан, старый и ржавый. Еще один акт бессмысленной жестокости. Манук уже начинал ненавидеть этих надменных псов, убивающих и ненавидящих все живое, что есть в этом лесу и погубивших то, что росло здесь не одну сотню лет. У Манука появилось жгучее желание отомстить лавийским собакам за все, что они тут натворили. И может разорить у них пару деревень. Так он отомстит лавийцам за всех серых. И вообще, какой смысл оставаться хорошим, добрым, честным. На это всем наплевать и от себя не убежать. Если они его будут считать выродком и подонком, то он не сильно расстроиться по этому поводу, за свою репутацию он уже не боялся. И здешние собаки еще поплатятся за все свои гнусные злодеяния. И только тогда, когда он сполна насладится своей местью, отправится искать свой настоящий дом. А внутреннюю боль, злость и отчаяние он изольет на собаках. Они еще отведают его острых клыков. Еще Белкунья говорила ему, что собаки плохо поступают, когда рушат деревья.

Сегодня первый день, как вышло вторая часть историй про волка, еще целый год будем переживать за волка, и поддерживать его на столь трудном и опасном фарватере жизни, а трудностей и опасных моментов будет не меньше, молодой волк в полной мере познает великую силу настоящей дружбы, встретит настоящих воинов заваков переняв повадки которых он станет полноправным членом стаи, так что желаем волку удачи и погружаемся в далекий и таинственный собачий мир

Весна уже вступила в свои законные права, окончательно прогнав зиму, и подула на затихший лес теплым ветром, оживив его и пробудив к жизни. Выглянувшее солнце одинаково согревало как макушки елей. Так и одинокого, стоящего сейчас на опушке леса молодого волка, который уже забыл, что такое солнце, Для него жизнь как будто остановилась. Уже ничего и не хотелось, все теперь потеряло привычный смысл. Он позволил поднявшемуся с лежки зайцу преспокойно удрать. Хотя и сам давно ничего не ел. После смерти своей волчицы он почти ничего не ловил и не помнил, сколько он уже так живет на голодном пайке. Все эти дни он еще и почти не спал. Чувство вины съедало его изнутри и никак не отпускало. Он не мог себе простить, где он ее упустил и винил во всем только себя. До охоты ли ему было, и он уже сильно ослаб и отощал от голода и недосыпа. Живот подтянуло к спине, а шерсть давно уже спуталась и висела клочьями. Сегодня утром он даже нашел в себе силы покинуть свой излюбленный осинник и выйти к окраине леса, где начинались лавийские поселения. Отсюда, с холма, он даже чуял собак, занятых весенними хлопотами. Жизнь брала верх. И неумолимо бежала вперед. Весна торопила и звала земля к себе хозяина, что бы он прошел с плугом, разрезая мягкую, ноздреватую, напитанную водой пашню. Только Манук ничего не сеял, не пахал. Он хотел только понять, есть ли место ему в этом бесконечном круге жизни или он выкинут навсегда и никогда не сможет найти себя. На эти вопросы он так и не сумел ответить. Ему даже в диком лесу не было места. Он был слишком беспечен и жестоко за это поплатился, потеряв ту, которую любил больше жизни. Куда ему идти где найти это место где ему будут рады и он сможет успокоить израненное сердце. Непонятый этим миром скиталец и одиночка Манук сегодня последний раз заходил в свой любимый осинник, что бы попрощаться. и возможно навсегда его покинуть. И надо искать себя в другом месте и не стоит больше цепляться за прошлое. Он расставался с этим диким миром, таинственным и загадочным, который так и не сумел его принять. Он ушел, не оборачиваясь, и только стоя на опушке, немного поскулил, прежде чем сделать шаг в столь знакомый ему собачий мир.

В нем есть место только ей, единственной и родной ему душе, той, которая его понимала. И нет никого дороже ее. Сколько бы не прошло лет, а боль. Она будет всегда с ним, до самого последнего его часа. Непонятый, одинокий и разбитый Манук уходил прочь из осиновой рощи. Что ждет его впереди? Найдет ли он себя и поймет ли кто он и где его место в этом огромном мире. На эти вопросы ему еще предстояло найти ответы. Разобраться в себе и отомстить врагам своим было теперь главной целью его жизни. А день то выдался-теплый-теплый. Весна уже была не за горами, а там тепло и жизнь вернется в этот притихший лес. Надо только ждать. Прислонившись спиной к стволу старой осины, Манук слушал нежный шепот только начавшего пробуждения дерева. Жизнь только начинала в ней, пробуждается, рождая самые чудесные напевы, которые звучат только ранней весной, в тот краткий миг, когда природа возвращается к жизни. Манук оставил осину И побрел по нагреваемому мартовским солнцем пригорку. Молчал угрюмый, почерневший за долгую зиму лес. Еще немного ждать, и ветки покроет чуть заметная рябь молодых листьев, и уже они будут дрожать на ветру, и их, молодых и зеленых, омоют первые весенние дожди. Уходя из осинника, Манук обернулся и чуть слышно прошептал: Спасибо тебе, лес! И потрусил дальше, только ему ведомым тропинкам. А лес молчал. И только где - то на опушке дважды прозвучала весенняя дробь дятла. Жизнь продолжала свой стремительный бег.

что она больше не придет. Но сердце не хотело смирятся, и оно болело и тосковало. Манук не знал, когда именно он лишился сил и сколько он так лежал под стволом упавшей осины. Проснулся он уже перед рассветом. Поднялся к своему любимому овражку. Идти хоть и было трудно, но намного легче, чем вчера вечером. Внутри немного отлегло, только вот сил еще не было. Три дня ничего не ел и сильно ослаб от боли и тоски. Он спустился к своей норе, посидел там немного. А потом по своим же следам вернулся под осиновый ствол. Долго топтался там и копал лапами, но вырыл таки себе небольшую ямку и лег в нее. На рассвете его разбудил небольшой шорох. Заяц возвращался в свою лежку после веселых ночных похождений. И инстинкт, доставшийся Мануку от предков охотников, заставил его приподняться и начать скрадывать. Заяц не видел опасности, и ветра не было. Манук напрягся и прыгнул, но не очень удачно просто упал на зайца, грудью прижал его к земле. Свежее теплое мясо придало ему сил, стало немного легче дышать. Манук еще два дня провел в полюбившимся ему осиннике, еще приходил к своей норе и спал под старой осиной, но что-то незримое уже гнало его отсюда прочь, словно для него Тут уже не оставалось места. На третий день он прибежал к норе, потоптался там, потом вернулся в свою ямку и опять побежал до норы. Где - то внутри он понимал, что ему пора уходить, больше ему тут нечего делать. Но сердце еще не смирилось. И все еще тащило его к норе. Больше никто уже не выйдет, не ткнется в него носом, не посмотрит с нежностью. Все это оставалось здесь, в той жизни, которую ему не суждено больше прожить. Не будет больше в его жизни ни любви, ни радости, ни счастья. Только боль и печаль будут его вечными спутниками. Одинокий и всеми не понятый волк последний раз похлопал лапой по серому камню, стер с него снег и дал обещание обязательно сюда вернутся. Сколько бы не прошло лет и сколько дорог ему не пришлось бы истоптать, он обязательно вернется сюда, в эту осиновую рощу, где оставил ту, которую любил больше жизни И будет любить всегда. Никто и ни когда не займет его сердце.

Ему было все равно, что происходит вокруг, как начали замерзать лапы и как наваливаются на лес густые зимние сумерки. Манук не знал, сколько так пролежал день, а может и больше. Очнулся от своего забыться только за полдень, когда солнце было высоко и освещало собой кроны осин. Манук поднял голову. Хотелось завыть громко и протяжно. И лечь бы ему и умереть. За что так почему его оставили жить. А забрали ее. Что за наказание он несет по жизни, теряя всех, кого он любил. Зайца, принесенного накануне, Манук так и не тронул. Ему сейчас было решительно не до еды. До самых зимних сумерек Манук оставался возле норы, лег на снег, уткнувшись носом в оставшиеся с осени листья. Когда становилось совсем паршиво, он начинал скулить, а потом и вовсе замер, вытянув лапы, и лежал так неподвижно. Казалось, что жизнь навсегда его покинула. И только старые осины видели, как лежал на снегу волк и тосковал. Внутри все сжималось, как будто раскаленный прут воткнули и с силой проворачивают Уже и сумерки ушли, наступила темная безлунная ночь. Вот и сова села не ветку над головой волка и громко ухнула. Манук даже головы не поднял. В иное бы время он бы прогнал нахалку. А теперь пусть потешается и хохочет, сколько ей захочется. Ему уже наплевать. Сова прилетала за мертвым зайцем, а присутствие волка смущало ее. Она ждала, когда он уйдет. И она, наконец, поест. Не дело, если зайцы по лесу валяться будут просто так. Любое найденное мясо должно быть немедленно съедено. Мануку казалось, что сова смотрит только на него. Ее большие, похожие на полную луну глаза прожигали насквозь, и Манук стал отползать от этого взгляда ночного разбойника. Манук уперся мордой в поваленный ствол осины, тот самый, на котором они так любили сидеть. И здесь его встречала Белка. Снег уже стер все запахи, но остались воспоминания. Манук терся головой о шершавый, пахнущий умирающим деревом ствол и тихонько скулил. Ему казалось, что это он об ее лапы трется, и это вовсе не мокрая кара царапает ему морду. И он звал ее, хотя понимал, что бесполезно,