🌑 Самые жуткие истории

Августовская степь пахла иссушенной полынью и горячей пылью. В такие дни воздух над жёлтыми холмами дрожал, а колодезная вода становилась тяжёлой и горьковатой, точно в неё подмешали золы. Илья Сергеевич протёр пенсне краем крахмального платка, но чёткости не прибавилось. Глаза слезились от белёсого солнца. Третий месяц, как его отправили сюда, в Нижние Ключи — поселение, затерянное среди заволжских ковылей. В земстве говорили: «Места глухие, отставные казаки да старообрядческий пересёл. Газеты читают неохотно, врачей боятся...

Дом стоял заброшенным почти двадцать лет. Забор покосился, двор зарос крапивой в человеческий рост, а внутри пахло сухой травой, пылью и застоявшимся временем. Мы искали тишины подальше от мегаполиса, но нашли то, что до сих пор заставляет меня вздрагивать по ночам. Разбирая хлам на чердаке среди старых газет и плетеных корзин, муж наткнулся на массивный предмет, замотанный в потемневшую мешковину. Когда мы развернули ткань, у меня перехватило дыхание. Это было огромное овальное зеркало в тяжелой раме из почерневшего дуба, украшенной причудливой ручной резьбой в виде виноградных лоз...

Григорию Павловичу шёл шестой десяток. Фельдшер в отставке, человек сухой и въедливый, к суевериям он относился с презрением старого советского материалиста. Он сидел на крыльце заброшенной околичной избы и чистил картошку. В деревне Верхние Липки оставалось всего три жилых двора, но к осени дачники разъезжались, и Григорий оставался один на один с глушью, болотами и собственной вредной привычкой доживать век в одиночестве. Соседний дом - крепкий пятистенок с резными наличниками - стоял заброшенным уже лет десять...

Михалыч сказал это в дверях, вытирая руки о засаленные штаны. Буднично, словно просил соль передать за обедом: — После третьей партии в баню не ходят. Кто бы ни позвал. Андрей кивнул, не вслушиваясь. Смотрел, как тесть ставит на лавку эмалированное ведро с водой, кладёт полотенце и берёзовый веник. Свежий, ещё зелёный, с прилипшим к листу жучком. — А это кому? — Так положено, — коротко отрезал старик. Заболотье - всего одиннадцать домов на самом краю костромского леса. Зимой жилых остаётся от силы три...

Поезд «Москва - Владивосток» мерно покачивался на стыках рельсов. За окном расстилалась глухая осенняя темень, изредка разрываемая хилыми огоньками пролетающих мимо полустанков. На часах было начало второго ночи. В плацкартном вагоне давно приглушили свет, оставив лишь тусклое дежурное сияние. Большинство пассажиров уже спали под монотонный перестук колёс. Спать не хотелось только мне. Я возвращался из затяжной, изматывающей командировки, и мысли в голове роились, как потревоженные осы. Я сидел у стола, уставившись в непроглядное стекло, когда напротив бесшумно опустился пожилой мужчина...

Мы столкнулись у супермаркета час назад. Ноябрьский дождь - мерзкий, мелкий, сеющий слякоть под ногами. Я бежал к подъезду с тяжёлым пакетом продуктов. Димон стоял под козырьком. Без куртки. В чёрном костюме и белой рубашке. — Саня, здорово, — голос сиплый, глухой. — Димон? Ты чего тут мёрзнешь? Где куртка? — Не знаю, — он рассеянно потёр лоб. — Проснулся в какой-то яме за городом. Наверное, перебрал. Телефон сел. Ключей нет. Жена дверь не открывает. Можно у тебя пересижу? Я не видел его года три...