Свекровь и невестка

Я стояла в прихожей и смотрела на свое отражение в зеркале. На мне было новое платье. То самое, цвета изумруда, за которое я отдала половину премии. Я чувствовала себя королевой. Сегодня был юбилей нашей с Игорем свадьбы. Я была готова. Я сияла. В зеркале отразилось движение. В дверном проеме кухни стояла Валентина Петровна. Она улыбалась. Той самой своей фирменной улыбкой — уголки губ подняты, в глазах — вселенская скорбь и участие. Она держала в руках утюг. — Милая, — пропела она голосом, от которого у меня всегда начинает чесаться кожа...

Я стояла в ванной, опираясь двумя руками о холодную раковину, и пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Грудную клетку сдавило так, что казалось — ребра сейчас треснут. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая пульсацией в виски. Перед глазами плыли черные точки. Это была не обида. Обида — это когда хочется плакать или кричать. Мне не хотелось ничего. Мне хотелось просто перестать существовать на пять минут, чтобы это давление в груди исчезло. Это был классический гипертонический криз. В тридцать два года...

Я открываю входную дверь своим ключом после тяжелого рабочего дня. В нос бьет резкий запах хлорки и дешевого стирального порошка. В прихожей — идеальная, пугающая стерильность. А в моей гостиной, стоя на коленях прямо на паркете, который мы с мужем выбирали три месяца, раскачивается Валентина Петровна. В её руках — старая, застиранная тряпка, а на лице — выражение праведного мученика, спасающего цивилизацию от грязи. — Мам, что вы делаете? — выдыхаю я, роняя сумку на пол. Она даже не оборачивается...

Дз-з-зынь. Звук вибрирующего стола. Я вздрагиваю, хотя слышу его уже в пятый раз за вечер. Игорь вздыхает. Тяжело, театрально, так, чтобы я обязательно услышала. Он смотрит на экран, и его лицо мгновенно меняется. Появляется та самая виноватая улыбка, которую я ненавижу больше всего на свете. Улыбка маленького мальчика, который знает, что должен съесть кашу, но очень не хочет. — Да, мам... Нет, мам... Я просто ужинаю... Да, мы едим гречку... Нет, я не забыл... Он уходит в другую комнату. Прикрывает дверь...

Полиция стоит в прихожей. Двое уставших мужчин в форме смотрят на меня с плохо скрываемым раздражением. За их спинами маячит фигура Игоря. Его лицо — маска холодного, звенящего спокойствия. А рядом с ним — она. Валентина Петровна. Она стоит в шелковом халате, опираясь на свою любимую трость, которой обычно грозит мне, когда я «неправильно мою её раковину». Но сегодня трость — это скипетр. Символ абсолютной власти. — Эта женщина больше не имеет права находиться на моей жилплощади, — говорит она офицеру ровным, учительским голосом...

Пахнет валокордином, старыми газетами и смертью. Мы сидим в гостиной Валентины Петровны, которая уже неделю как холодная и безупречно причесанная лежит в зале ритуальных услуг. Игорь держит в руках лист бумаги. Его пальцы, обычно такие теплые и родные, сейчас похожи на деревянные палочки — белые, напряженные, дрожащие. Нотариус — женщина с лицом египетской мумии — монотонно бубнит текст. А я смотрю на свои руки. На моих коленях лежит коробка из-под обуви. Внутри неё — фамильное серебро. Тяжелые, витые ложки, вилки с монограммами, щипцы для сахара, которые никогда не использовались...